class="p">Глава 4: Кровь и тишина
Мир возвращался к Иллидану осколками — острыми, несвязными, как отражения в разбитом зеркале.
Сначала был звук: ритмичное покачивание, скрип чего-то плетёного, голоса, которые то приближались, то уплывали, будто он погружался и всплывал из чёрной воды. Потом пришёл запах — травы, горькие и сладковатые одновременно, дым костра, пот чужих тел. И наконец боль: тупая, пульсирующая тяжесть в плече, которая с каждым ударом сердца напоминала о себе раскалённой иглой.
Его несли. Он понял это раньше, чем открыл глаза — по тому, как его тело покачивалось в такт чужим шагам, по напряжённому дыханию носильщиков, по обрывкам слов, которые долетали до него сквозь туман сознания.
«…столько крови…»
«…Цахик сказала, что он выживет, но…»
«…видел, как он сломал ему шею? Голыми руками…»
«…это не Тире'тан. Это не может быть он…»
Иллидан позволил себе остаться в этом пограничном состоянии — достаточно сознательным, чтобы анализировать, но не настолько, чтобы реагировать. Старая привычка: раненый зверь, который притворяется мёртвым, пока не оценит обстановку. Он собирал информацию по крупицам.
Его несли на носилках из переплетённых лиан — четверо, судя по количеству пар ног. Вокруг двигалось ещё больше разумных, их шаги были неровными, нервными. Биолюминесцентные растения отбрасывали пляшущие отсветы сквозь его закрытые веки. Воздух постепенно менялся — запах болотной сырости уступал место более сухим, древесным ноткам. Они возвращались в деревню.
Он попытался пошевелить пальцами правой руки и обнаружил, что они отзываются — медленно, неохотно, но отзываются. Левая рука была хуже: тупое онемение от плеча до локтя, которое обещало превратиться в настоящую агонию, когда действие каких-то местных обезболивающих трав закончится. Он помнил шип палулукана, пробивший мышцу насквозь, помнил, как рванулся в сторону, оставляя на нём клочья собственной плоти.
Нужно было оценить ущерб, но для этого требовалось открыть глаза, а открыть глаза означало начать взаимодействовать с этими разумными. Он ещё не был к этому готов.
Поэтому он продолжал слушать.
«…Олоэйктин сказал, принести тело палулукана тоже. Шкура…»
«…вторая группа осталась. Не знаю, как они его дотащат, он огромный…»
«…мать его ждёт у хижины целителей. Она…» — голос сорвался. — «…она не перестаёт плакать».
Мать. Лала'ти. Иллидан почувствовал, как что-то неприятно шевельнулось в груди — не физическая боль, а нечто иное. Он отогнал это чувство как несущественное.
Носилки качнулись особенно сильно — они поднимались по какой-то наклонной поверхности, возможно, по мосту из лиан или корней. Один из носильщиков оступился, и Иллидана встряхнуло. Боль в плече вспыхнула так, что он едва сдержал стон, и красные круги поплыли под веками.
«Осторожнее!» — голос Ка'нина, узнаваемый даже сквозь туман. — «Смотри, куда ставишь ноги!»
«Я смотрю, — огрызнулся кто-то. — Он тяжелее, чем выглядит».
Они вошли в какое-то помещение — воздух стал теплее, запахи изменились. Теперь пахло сушёными травами, дымом благовоний и чем-то металлическим, похожим на кровь. Его опустили на мягкую поверхность — то же плетёное ложе с подстилкой из мха и папоротника, к которому он уже начал привыкать.
«Все выйдите, — женский голос, низкий и хрипловатый. Цахик. — Мне нужно осмотреть его раны. Ка'нин, приведи его мать. Она должна быть здесь».
«Но…»
«Приведи. Сейчас».
Шаги. Шелест отодвигаемого занавеса. Тишина.
Иллидан почувствовал, как сухие, тёплые пальцы коснулись его лба — лёгкое прикосновение, почти невесомое. Он удержался от того, чтобы дёрнуться, но его мышцы непроизвольно напряглись.
— Я знаю, что ты не спишь, — голос Цахик был тихим, предназначенным только для него. — Твоё дыхание изменилось, когда мы вошли в хижину. Ты можешь притворяться перед другими, но не передо мной.
Он открыл глаза.
Лицо шаманки было совсем близко — изрезанное морщинами, как кора старого дерева, с глазами, которые блестели в свете маленького костра слишком ярко, слишком проницательно. Она не улыбалась, но и не хмурилась. Её выражение было таким, какое бывает у целителя, осматривающего сложный случай: сосредоточенным, оценивающим, лишённым эмоций.
— Как долго? — спросил он, и его голос прозвучал как скрежет камня по камню.
— Два часа пути от поляны. Ты терял сознание дважды по дороге. Потеря крови значительная, но не смертельная. Рана на плече глубокая — шип прошёл насквозь, задел мышцу, но кость цела. Царапина на боку поверхностная.
Она говорила как воин, докладывающий о потерях после битвы. Иллидан оценил это.
— Я буду в состоянии двигаться?
— Через несколько дней — ходить. Через луну — владеть рукой как прежде, если будешь слушаться и не делать глупостей, — Она наклонилась ближе, и её голос стал ещё тише, — Но сейчас меня беспокоит не твоё тело, дух-воин. Меня беспокоит то, что я видела на поляне.
Он встретил её взгляд прямо, не отводя глаз. — И что же ты видела?
— Я видела существо, которое убило высшего хищника этих лесов голыми руками. Не из страха, не из отчаяния — ты мог отступить, мог оставить добычу, палулукан не стал бы преследовать. Ты убил его потому, что не мог позволить ему забрать то, что ты считал своим, — Она помолчала. — Я видела воина, который сражается не ради выживания, а ради… чего? Гордости? Принципа?
— Ради того, чтобы не быть слабым, — ответил он, и в его голосе прозвучало что-то, чего он не планировал показывать. — Слабость убивает вернее любого хищника.
Цахик долго смотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание — не его лично, но чего-то в нём.
— Я знаю воинов, — сказала она наконец. — Наши охотники, воины других кланов. Они сражаются, когда нужно. Они убивают, чтобы жить. Но в тебе я вижу другое. В тебе я вижу существо, для которого война — не необходимость, а… состояние. Как дыхание. Как биение сердца.
Иллидан не ответил. Ответа не требовалось — она не спрашивала.
— Когда ты лежал без сознания на носилках, — продолжила Цахик, — я положила руку тебе на лоб. Не для того, чтобы проверить жар — для того, чтобы услышать. Твой разум был приоткрыт, как дверь, которую забыли закрыть.
Он напрягся. Его ментальные щиты — техника, которую он оттачивал тысячелетиями — должны были работать даже в бессознательном состоянии.
— Я не смогла войти, — успокоила его Цахик, заметив его реакцию. — Даже в беспамятстве твой разум — крепость. Но сквозь щели… я видела отблески. Образы.
— Какие образы? — его голос стал острым, опасным.
Цахик не отступила, не испугалась. Она просто описала то, что видела, тем же ровным, бесстрастным тоном:
— Огонь. Не обычный — зелёный, как гниющая древесина, но ярче, злее. Он пожирал небо. Существа с рогами и крыльями, похожие на самые страшные
