уничтожила бы его, если бы племя узнало. Но соврать этой женщине, прямо в её залитое слезами лицо, глядя в глаза, которые так отчаянно искали в нём хоть что-то знакомое…
— Я не знаю, кто я теперь, — сказал он, и это была правда. Часть правды. — «Что-то произошло у Нейралини той ночью. Что-то… изменилось. Во мне.
Лала'ти слушала, не перебивая.
— Я помню… вещи. Твоё лицо. Голос отца. Запах этой хижины. Как ты пела мне, когда я болел в детстве — песню про рыбу, которая хотела летать. Я помню страх перед испытанием. Помню, как я… — он запнулся, выуживая обрывки из чужой памяти, — …как я плакал в лесу за день до этого, потому что был уверен, что опозорюсь.
Её глаза расширились. Она не знала об этом. Тире'тан не рассказывал никому.
— Но внутри, — продолжил он, — там, где должен быть… страх, неуверенность, то, что делало меня тем, кем я был… там теперь что-то другое. Что-то твёрдое. Холодное. Старое.
Он замолчал. Он сказал больше, чем планировал. Гораздо больше.
Лала'ти долго смотрела на него. Её слёзы высохли, оставив на щеках блестящие дорожки. Потом она протянула руку и коснулась его лица — провела пальцами по скуле, по линии челюсти, по лбу. Так, как, наверное, касалась его тысячу раз, когда он был маленьким.
— Моего сына больше нет, — сказала она, и это был не вопрос. — Того мальчика, которого я родила и растила… его больше нет.
Иллидан не ответил. Ответ был не нужен.
— Но ты… ты носишь его лицо. Его тело. Его память — пусть не всю, но часть». Её рука опустилась. — Ты спас свою жизнь на той поляне. Ту жизнь, которая выросла в моём чреве, которую я кормила своим молоком.
Она поднялась с колен. Движение было медленным, тяжёлым, как будто каждая мышца в её теле сопротивлялась.
— Я не знаю, кто ты. Я не знаю, что поселилось в теле моего сына. Но…» — она запнулась, и её голос сорвался, — …но мне больше некого называть сыном. И пока ты носишь это лицо… пока ты помнишь хоть что-то из того, что было… я буду рядом.
Она повернулась и вышла из хижины. Занавес качнулся за ней и замер.
Ка'нин бросил на Иллидана взгляд, в котором смешались растерянность, страх и что-то похожее на сочувствие, и вышел следом.
Цахик молчала долго — достаточно долго, чтобы Иллидан начал думать, что она тоже уйдёт. Но она осталась. Она подошла к маленькому очагу в центре хижины, помешала угли, подбросила сушёных листьев, которые затрещали и наполнили воздух горьковатым дымом.
— Она сильнее, чем кажется, — сказала шаманка наконец. — Лала'ти. Она переживёт это. Возможно, со временем даже примет.
— Или нет.
— Или нет, — согласилась Цахик. — Но это уже не в твоей власти. Ты не можешь вернуть ей сына. Ты можешь только… быть тем, кто ты есть. И позволить ей решить, как с этим жить.
Она вернулась к его ложу и села рядом, скрестив ноги. В этой позе она напоминала древний корень, вросший в землю — неподвижная, прочная, терпеливая.
— Расскажи мне, — сказала она, — про огонь. Про лёд. Про существ с рогами.
Иллидан закрыл глаза. Боль в плече пульсировала в такт сердцебиению, напоминая о том, что это тело всё ещё было из плоти и крови, всё ещё могло страдать и умереть.
— Это займёт очень много времени, — сказал он.
— Мне некуда спешить.
— И ты не поверишь.
— Попробуй.
Он открыл глаза и посмотрел на неё. Старая шаманка смотрела в ответ, и в её взгляде не было ни страха, ни осуждения. Только бесконечное, почти пугающее любопытство.
И Иллидан, впервые за десять тысяч лет, начал рассказывать свою историю.
Он рассказывал урывками, без порядка, без логической связи — так, как всплывали воспоминания. Война Древних, когда небо разорвалось и демоны хлынули в мир. Источник Вечности, который давал его народу бессмертие и магию, и который они же едва не уничтожили. Его решение поглотить силу Черепа Гул'дана — и цена, которую он заплатил: его глаза, его прежняя сущность, само его место среди своего народа.
Он рассказывал о Тиренд — не называя её по имени, но Цахик и так поняла, что речь идёт о женщине. О любви, которая никогда не была взаимной. О брате, который получил всё, что он хотел, не прилагая усилий — любовь, уважение, место в истории.
Он рассказывал о тюрьме — десять тысяч лет в темноте, в одиночестве, со своей яростью и своими демонами.
Он рассказывал о Ледяной Короне, о Артасе, о мече, который пел песнь смерти. О том, как холодная сталь вошла в его грудь и начала пить его душу.
Цахик слушала молча. Она не перебивала, не задавала вопросов, не требовала пояснений. Она просто впитывала — слова, образы, эмоции, которые он не мог до конца скрыть.
Когда он замолчал, за пределами хижины уже светало. Зеленоватый сумрак ночи уступал место золотистым лучам, пробивавшимся сквозь плетёные стены.
— Десять тысяч лет, — повторила Цахик тихо. — Ты жил десять тысяч лет.
— Мой народ не стареет, как ваш. Мы живём, пока нас не убьют.
— И тебя убили. Этот… король льда. Он убил тебя.
— Да.
— Но ты не умер.
— Нет. Моя душа… — он поискал слова, — …отказалась исчезнуть. Она дрейфовала в пустоте. Очень долго. Пока не нашла… путь. Сюда. В это тело.
Цахик кивнула медленно, и в её глазах Иллидан увидел не ужас или недоверие — а что-то похожее на скорбь.
— Тире'тан, — сказала она. — Мальчик, чьё тело ты занял. Он был слабым, неуверенным, полным страхов. Но он был добрым. У него было хорошее сердце.
Иллидан не ответил.
— Ты убил его.
— Да, — сказал он, потому что лгать не было смысла.
— И теперь ты занял его место. Его тело, его семью, его будущее.
— Да.
Цахик долго смотрела на него, и выражение её лица было нечитаемым.
— Тогда ты должен ему кое-что, — сказала она наконец. — Ты должен ему жизнь. Ту жизнь, которую украл. Ты не можешь вернуть ему его судьбу — но ты можешь дать этому телу судьбу не хуже. Достойную. Значимую.
Она поднялась, и её суставы хрустнули.
— Отдыхай. Выздоравливай. А когда будешь готов — мы поговорим о том, что дальше. О том, как существо, для которого война — это дыхание, может найти место в мире, где война — последнее средство.
Она направилась к выходу.
— Цахик».
Она остановилась, не оборачиваясь.
— Почему ты помогаешь мне? Я, пусть и сам того не желая, убил мальчика, которого ты
