знала с рождения. Занял его место. Солгал его семье. Почему ты не выдашь меня?
Цахик обернулась. Её лицо было освещено первыми лучами солнца, и глубокие морщины казались трещинами в древней коре.
— Потому что Эйва послала тебя сюда, — сказала она. — Она не делает ничего случайно. Души не проходят через ткань миров просто так. Ты здесь по какой-то причине. И пока я не узнаю, по какой — я буду наблюдать. Учить. Направлять, если позволишь.
Она откинула занавес.
— И ещё… — она помедлила. — Я видела твои воспоминания, дух-воин. Огонь и лёд, демонов и королей. Но я видела кое-что ещё. Я видела существо, которое десять тысяч лет сражалось за свой мир. Которое отдало глаза, свободу, саму душу — ради победы над тьмой. Которое раз за разом вставало после падения.
Она посмотрела на него через плечо.
— Такое существо стоит того, чтобы дать ему шанс. Даже здесь. Даже сейчас.
Занавес опустился за ней.
Иллидан остался один.
Он лежал на ложе, глядя в сплетённый из веток потолок, и слушал, как просыпается деревня — голоса, шаги, далёкий смех детей. Жизнь продолжалась, как продолжалась всегда, независимо от его присутствия или отсутствия.
Боль в плече постепенно нарастала — действие трав заканчивалось. Скоро придётся снова звать целителя. Скоро придётся снова надевать маску, играть роль, взаимодействовать с этими разумными, которые смотрели на него со страхом и непониманием.
Мысль Цахик не давала ему покоя. «Ты должен ему жизнь». Он никогда не думал о своём захвате этого тела в таких терминах. Долг? Перед мальчиком, которого он даже не знал, которого поглотил в момент отчаяния?
Но она была права. Тире'тан не просил быть жертвой. Он пришёл к Нейралини, потому что боялся — и потому что хотел быть достойным. Он хотел жить. Хотел стать охотником, воином, может быть — мужем и отцом. У него была мать, которая его любила. Друзья, которые о нём заботились. Будущее.
Иллидан забрал всё это.
Он не испытывал вины — вина была роскошью, которую он разучился себе позволять тысячелетия назад. Но он испытывал что-то близкое к… ответственности. То чувство, которое появляется, когда берёшь в руки чужое оружие: ты обязан использовать его правильно, ты обязан оправдать его предназначение.
Это тело было его оружием теперь. Его последним, единственным оружием.
Он использует его правильно.
За пределами хижины солнце поднималось выше, заливая лес золотистым светом. Где-то далеко, за джунглями и горами, существовали другие силы — те «небесные демоны», о которых шептались торговцы. Иллидан ещё не знал о них, но он знал одно: мир никогда не оставляет воина без врагов. Рано или поздно они найдут друг друга.
А пока — нужно было выздоравливать. Учиться. Готовиться.
Он закрыл глаза и позволил себе провалиться в сон — впервые за очень долгое время не в пустоту, а в обычный, простой сон живого существа.
Последней мыслью было лицо Лала'ти — её глаза, полные любви к сыну, которого больше не существовало.
Я не верну тебе его, — подумал он. — Но я сделаю так, чтобы его смерть не была напрасной. Это всё, что я могу.
Глава 5: Пир победителя
*** К сожалению, с данной главы мне придется немножко замедлить темп выкладки следующих глав — не каждый день, а через день. Это связано с тем, что сейчас очень много работы над третьей частью по Голодным играм, так что времени катастрофически не хватает. Тем не менее, обязательства свои осознаю и не отказываюсь — больше замедления темпа не будет)
Три дня Иллидан провёл в хижине целителей, балансируя на грани между сном и явью.
Рана на плече оказалась серьёзнее, чем он предполагал — шип палулукана не просто пробил мышцу, но и задел какое-то сплетение нервов, отчего вся левая рука периодически немела или, наоборот, взрывалась вспышками фантомной боли. Целительница племени, пожилая женщина по имени Мо'ана, приходила трижды в день, меняла повязки, втирала в рану густую зеленоватую мазь, от которой кожу жгло так, словно её поливали кипятком, и заставляла пить горький отвар, от которого мутилось в голове.
Он не жаловался. Боль была знакомым спутником, почти другом — она напоминала о том, что он жив, что это тело реально, что он не дрейфует больше в беззвёздной пустоте между мирами. И потом, он видел раны куда хуже. Он сам наносил раны куда хуже.
На четвёртый день Мо'ана объявила, что он может вставать, но должен беречь руку ещё как минимум две недели. Иллидан кивнул, изображая послушание, и уже через час после её ухода осторожно разрабатывал плечо, проверяя диапазон движений. Боль была терпимой. Функциональность — процентов шестьдесят от нормы. Достаточно.
Вечером того же дня за ним пришёл Ка'нин.
— Олоэйктин созывает племя, — сказал он, стоя у входа в хижину и старательно глядя куда-то мимо Иллидана. — Праздничный пир в твою честь. Ты добыл две великие шкуры за одну охоту. Такого не случалось… — он замялся, — …никогда, наверное.
Иллидан отметил, как изменилось поведение Ка'нина за эти три дня. Раньше друг детства Тире'тана был открытым, порывистым, легко касался его плеча или руки, смотрел прямо в глаза. Теперь он держался на расстоянии, его движения были скованными, а взгляд — настороженным. Как у разумного, который не уверен, что существо перед ним — то, за кого себя выдаёт.
Он был там, — напомнил себе Иллидан. — Он видел, как я сломал шею палулукану голыми руками. Он нёс моё тело обратно в деревню. Он слышал, что говорила Лала'ти.
— Я приду, — сказал он вслух.
Ка'нин кивнул, всё ещё не глядя на него, и ушёл.
Праздничная поляна располагалась в самом сердце деревни — там, где сходились ветви четырёх древних хеликторов, образуя естественный амфитеатр. Когда Иллидан вышел из хижины целителей и начал спускаться по плетёным мостам, он увидел, что всё племя уже собралось внизу: сотни фигур в свете костров и биолюминесцентных растений, блеск украшений, запах жареного мяса и пряных трав.
Он шёл медленно, отчасти из-за того, что рука всё ещё побаливала, отчасти — чтобы дать себе время проанализировать обстановку. Его учили этому ещё в юности, задолго до Войны Древних: заходя на любое собрание, сначала проанализируй атмосферу в комнате. Кто где стоит, кто с кем разговаривает, кто смотрит на тебя, кто отводит взгляд.
То, что он увидел, не удивило его, но и не порадовало.
Племя разделилось.
Не формально, не явно — но взгляд стратега безошибочно выделял линии разлома. Старейшины держались вместе, у главного костра,
