успокоиться и вспоминал домашний ликер, которым нас угостили, мечтал о вкусном и сытном ужине на тарелке с зеленой каймой под кухонной лампой в доме причта. Нужно было идти, но уходить не хотелось, почему-то пугали густые мхи, росшие у самых гор, вдоль скользких тропок, покрытых опавшей листвой и плодами. Уходить не хотелось, оглядываться было нельзя: оглянешься в тревоге — увидишь вдали, среди убегающих туч, колокольню Всрнаи, услышишь звон ее колокола, единственного, чей звонкий голос объявляет, что буря миновала, что, как ни досадно, время опять становиться собой, смертным, похожим на планету, что постепенно сводится к той своей стороне, на которую не падает свет.
— Нам пора.
— Да, пошли, — отозвался священник.
Мы все глядели в окна, на юго-запад — вдали нежно сияли дома. Потом вышли во двор; стеклянные зернышки еще не успели запачкаться грязью, слабый ветерок дул теперь с неба, на котором мерцали близкие, настоящие звезды. Я принюхивался к доносившемуся из виноградника запаху раненых листьев — мокрые, сбитые ветром и градом, они покрывали всю землю. Передо мной шла моя тень — тень чужака, падавшая в свете лампы, которую зажгли в кухне; колокол звонил к вечерне — далеко-далеко, у самого синего неба; наверняка старики, заслышав его, отправлялись в церковь, шагая по потемневшим кристаллам улиц. Приходской священник и дон Эмануэле уже ушли далеко вперед, один — рослый, другой — приземистый, оба едва заметно прихрамывали, я поспешил за ними следом.
Расскажи о себе (1950)
Она покоится на доске — величественная и в то же время пышная, мягкая, аромат вьется до самого потолка, но совсем скоро бабушка схватится за привязанную к ручке крепкой деревянной подставки нить и, не боясь обжечься, примется разрезать ее, раздавать дымящиеся ломти. Сперва взрослым, потом нам, ребятне; каждый держит в руке свой кусочек сыра и свой ножичек, каждый находит укромный уголок — в кухне или во дворе, чтобы спокойно поесть.
Так было, и когда из Америки вернулся мой двоюродный брат señor Био Да Рольт. Его выслали обратно на родину, потому что он вечно лез в драку; войдя в отчий дом, он сразу же стянул сапоги — из-за подкладки посыпались золотые монеты. В тот день ее ели прямо на улице, во дворе — поленту из тонко помолотой муки, ели под небом, которое уже дышало летом. Мы наслаждались сытной горячей едой, кузен все поглаживал сапоги да поблескивал монетами, рассказывая о тамошней жизни, — свидетелем ему служила старая соломенная шляпа. Бабушка не отрывала глаз от старшенького внучка, внимательно слушала, седая голова покачивалась, выражая любопытство, приязнь, разочарование.
А еще поленту обычно ели воскресным утром: свежий колокольный звон на бледной заре, ломтик поленты да кулечек с сахаром; на мессу топали босиком, забросив башмаки на спину. Вот бы вернуться обратно, в те утра, прожить их заново… Вокруг еще тени, которым запах ночи придает густоты, я усаживаюсь в кустах и макаю студенистую, похожую на торт с кремом поленту в сахар; сердце сжимается больнее, чем от самой большой любви, пока полента с сахаром тает во рту, — глотаю, душа поет. Или полента с корицей. Корица — печаль, корица — горькое одиночество. Нет, не хочу поленты с корицей, лучше скушать мелкое желтое яблочко, пусть даже предстоит познакомиться с живущим в нем червячком. Расскажи мне еще о себе, полента, как ты мне помогала, когда, чтобы было сподручнее, я лепил из тебя шарики, крепко сжимал их в руке, а ты просачивалась между пальцев — тут-то я и ловил тебя языком!
Кузен Био за считаные дни проиграл все деньги, а что не проиграл — раздал. Он пошел работать, бабушка носила ему поесть — плетеная птичья клетка была доверху набита лежащими друг на друге ломтиками, завернутый в бумажку сыр ехал в кармане. Во время короткого отдыха Био обычно трепался с одной девицей, но, увидев поленту, мгновенно о ней забывал — так же как, стоило проглотить этакую вкуснятину, забывал о жизненных тяготах, о палящем солнце, об усталости. А сыр, острый осколок которого пронзал плотную поленту, менял ли он ее вкус? Ни капельки, не имело смысла и пытаться его почуять. Запах поля, где шелестит кукуруза, острых листьев, пышных метелок — запах джунглей, в которых вовсе не страшно; разросшиеся под теплыми летними дождями рыльца, упрямо созревающие початки, несмотря на грозы и палящее солнце, — все, что он обонял, видел и слышал, наполняло жизнь кузена новым смыслом, дарило наслаждение, ублажало желудок и душу.
Однажды хозяйка позвала его: «Био, вот две колбаски, садитесь, хотите — поешьте с нами!» Увидев перед собой дымящуюся поленту, приготовленную на четырнадцать человек, Био не заставил себя упрашивать. И тут он обнаружил, что колбаска прекрасно сочетается с полентой, что это истинное сокровище: если полента — целый мир, колбаска — оплодотворяющее его горчичное зерно[14]. Однако скоро ему пришлось встать из-за стола; перед ним еще лежали полторы колбаски, но на доске, где была полента, осталась пустота, разорение. Био, почти стыдясь, попросил еще чего-нибудь пожевать. Чего? Наверняка половину хлеба, чтобы прикончить с ним колбаску, но синьора быстро привела его в чувства, возмущенная тем, что полента улетучилась, хозяину и деткам ничего не досталось. Больше его к ним в дом не звали, хуже того — никто не соглашался нанять его «на один день, за пару монет и харчи». Окончательно он себя опозорил, когда отправился в поездку с членами Общества взаимопомощи: на стол водрузили миску с макаронами на два десятка человек, и тут Био неожиданно стянул штаны, плюхнулся на макароны и пригласил остальных угощаться. В итоге всю гору проглотил он один, в деревне народ удивлялся, как он столько сожрал, ведь обычно он объедался одной полентой, — никто не верил, что он, пусть и ненадолго, изменил своей страсти.
Отчего, душа моя, тебя так занимают эти воспоминания? Возможно, с их помощью ты пытаешься удостовериться, что и ты существуешь, что ты все та же? Возможно, не меркнущее с годами великолепие поленты вытаскивает тебя из безжалостного водоворота времени? Верно, так и есть: эти домашние угощения, эта запечатлевшаяся в памяти картина оживляла дремотное существование бабочки, мельтешение жизни, походившее на сияние светлячка, — тусклое, недолговечное, неуловимое отражение вечной тьмы. Помню, как я словно заболел одной девчушкой из моего селения, она жила в неглубокой долине, где брал начало резвый ручей. Белокурая красавица стояла под черешней на покатом лугу, поток как будто рождался в дрожащей, падавшей на траву тени дерева. Девушка
