радио передавали выступления вождя, у синьоры собиралось столько гостей, что яблоку было негде упасть. Она одобрительно кивала после каждой фразы, «выкованной металлическим голосом», и испепеляла взглядом служанку — та, забившись в угол, дремала, несмотря на грохот бронзы и железа в речах вождя, каждое выступление которого имело историческое значение. Я скучал, предварительно изобразив на физиономии торжественную сосредоточенность, как у остальных; встречаясь глазами с синьорой, я читал в них, что если и дальше буду идти верным путем, то в один прекрасный день наверняка познакомлюсь с самим вождем, он заметит меня и заберет с собой на вершину славы. Когда речь прерывалась, заглушаемая «бурными аплодисментами», синьора просила: «Ну же, Леонцио, скажи что-нибудь, наверняка ты понял побольше нашего!»
Обычно я отмалчивался, делал вид, будто страшно огорчен невозможностью выразить словами всю глубину полученных впечатлений, или, покачивая головой, шептал: Nullum par elogium, nullum par elogium[10]. Моя покровительница на ушко объясняла значение этих слов собравшимся дамам: тонкий намек на эпитафию, начертанную на надгробии Макиавелли. Я видел, как старые лица, которым высокие прически придавали величие, склонялись, сосредоточенно хмурились, вдруг подбородки взлетали вверх, рты раскрывались, глаза распахивались в знак того, что дамы все услышали и все поняли. Ко мне обращали почти испуганные взгляды через монокль или без него, хозяйка же откровенно наслаждалась — моя сообщница, вместе с которой я проделывал старый трюк, мы повторяли его при всяком удобном случае.
Но лучшие дни я, как, наверное, и синьора, проводил в Миане: обычно она уезжала туда на каникулы, я подолгу гостил у нее. Разве можно забыть Миане? Как известно, городок этот стоит на небольшой возвышенности, над просторной и плодородной равниной. Там, наверху, растительность напоминает тропическую, все, что способно плодоносить, плодоносит: от папоротника до пальмы — если глядеть снизу, пышные растения самых разных оттенков зеленого сливаются в лес, венчающий возвышенность и словно низвергающийся с нее. Среди этой зелени, в воздушной и светлой атмосфере, и гнездится Миане со своими крашеными деревянными домиками и гостиницами, с широкими улицами, где полно вывесок и витрин. По чистеньким мостовым Миане прогуливались вышедшие на пенсию высокопоставленные военные и чиновники; трудно описать, насколько изящно, прихрамывая каждый по-своему, они выступали, подчеркивая каждый шаг движением тросточки и покачиванием головы (возможно, найдется ученый, который превзойдет расшифровавшего язык пчел фон Фриша и объяснит чарующий смысл подобных ритмичных движений). Из пансионов и величественных холлов старинных гостиниц появлялись старомодные синьорины, в облике которых читались достоинство, ласковость и доброта; как часто бывает у пожилых дам, они не держали голову прямо, а склоняли шею, словно говоря, что ради Господа готовы безропотно претерпеть все страдания. Я находил на их лицах следы стертого, давно прирученного туберкулеза (следствия любовного разочарования), из-за которого эти создания вынуждены были годами жить здесь, в Миане, на возвышенном месте.
Они мне нравились куда больше вдов или синьор, отличавшихся нахрапистой пышнотелостью и неумеренной болтливостью, — увы, именно они вкупе с прочими высокопоставленными пенсионерами составляли общество, где синьора Вайзен чувствовала себя как рыба в воде. Чтобы оказаться в центре внимания, она в том числе использовала меня, хотя в космополитичном городке не было недостатка в детях, натренированных по части «чудес», и мои выдающиеся достоинства не вызывали обычных бурных похвал. Но для синьоры было делом чести всякий раз доказать, что мои способности превосходят способности остальных, словно, хотя бы отчасти, это было ее заслугой. Она просиживала целые дни в кафе «Прогрессе», одном из самых знаменитых в Миане, пока за столиком сменяли друг друга друзья и подруги. Я тоже сидел рядом — не грустя, а смирившись: мне было известно, что синьора последней среди знакомых покинет кафе, поскольку как только кто-нибудь уходил, оставшиеся принимались перемывать ему косточки. Опасаясь подобной судьбы, синьора до последнего не покидала поля боя. Впрочем, не так-то просто было привести в движение внушительные объемы тыловой части и затекшие ноги.
Другие дамы и господа тоже притаскивали детей, моих соперников; моя покровительница дарила им вымученные ласки и шоколадные конфеты, которые попахивали нафталином, успев состариться в тайниках ее сумочки. Презирая лихорадочное и ненасытное желание выглядеть образованными и умными, которое проявляли эти ребята, я демонстративно принимался наблюдать за официантами или, склонившись над столиком, поглощал свой напиток. Синьора изображала восхищение, затем давала понять: пора нанести решающий удар — перечислить все сорок восемь штатов звездной республики[11] с соответствующими столицами, в правильном порядке. Чтобы проверить меня, она просила официанта принести атлас — атлас имелся, поскольку синьора заранее вручала его тому самому официанту; я перечислял штаты, подчеркивая и словно пропевая названия, — чуть насмешливо, разглядывая собственные ладошки, как будто читая то, что на них написано. В кругу друзей воцарялось молчание — как в цирке, когда акробат рискует сорваться с трапеции; в конце все приходили в полный восторг, какой-нибудь бывший полковник обещал представить меня и мою покровительницу местному градоначальнику Карло Конте. Проникнуть в его гостиную было заветной мечтой синьоры, которую огорчал дикий нрав Конте — не смягчили его даже обязанности представителя Национальной партии[12]. Кто-нибудь непременно объявлял, что знает из достоверных источников: в ближайшее время власти устроят фестиваль для талантливых детей, жюри непременно меня отметит. А еще многие говорили, что память у меня, как у самого вождя, — от удовольствия у синьоры подрагивал подбородок.
В те времена по бездонному небу Миане проплывали белые сияющие облака, днем меня дразнил запах горячего асфальта — так пах август; в сентябре, когда свет несколько блекнул, наступали прозрачные бестелесные дни, природа шептала нежные слова, мир поворачивался ко мне новой, неожиданной стороной.
Просыпался я рано, со свежей головой, над садами поднималось благоуханье росы, казалось, будто разносившийся по всему городку щекочущий запах сытной еды сгущался, зовя насладиться тихими домашними радостями. Ночью мне часто снилось, будто я в Миане, где я и находился на самом деле, что город покрыли разноцветные переливчатые тени, а сверху по-матерински заботливо смотрит луна. Иногда, после страшных гроз (во время ливня я сидел в кафе, испуганно прижимаясь к груди синьоры), я наблюдал тревожные, разноцветные, словно павлиний хвост, закаты, следил за тем, как вспышки озаряют рваные тучи, — они убегали, спеша уступить место разливавшейся холодной синеве, от которой на сердце становилось покойно. Затем неожиданно раздавался гром барабанов: гвардейцы выходили из казармы на парад — поприветствовать очередную шишку, бурные марши наполняли счастьем окутанные тенью мокрые улицы, лужи посверкивали в мутном свете зажигавшихся фонарей. Пора было ужинать, мы уходили из кафе, я хвостиком следовал
