class="p1">Дети немедленно отправились в город за доктором Милиберти, синьору на всякий случай уговорили лечь в постель. В ожидании врача Регрин глядел из проклятого окна супружеской спальни. Мысли его текли неспешно. Он думал об имении и о долгах, в которые влез недавно, глядел на зеленеющие поля, за которыми на холме виднелся его виноградник, надеялся, что этот год будет удачным — не то что прошлый, когда всех напугало страшное ненастье. Он помнил огромные градины — ни дать ни взять вырванные из орбит и сваленные в кучу ледяные глазищи; на следующий день они валялись повсюду под грозным синим небом — на равнине и на холмах, везде проклюнулись ростки опасного сияющего растения. Он помнил лежавших тут и там мертвых черных и рыжих птиц, помнил, как в разгар лета, измученные солнцем, деревья стояли голые, лоза была без единого листочка и ягодки, урожай покрыло сияющим белым покровом. С тех пор все приготовляло нынешнее, самое страшное несчастье, которому предшествовали неурожай и долги.
Послышался шум колес и стук копыт. Вдали показалась черная фигура в широкополой фетровой шляпе — в таких ходят люди ученые, образованные. Прибыв, доктор в сопровождении детей Регринов пересек двор, вошел в дом, поднялся в хозяйскую спальню. Глава семьи поклонился, синьора с тревогой взглянула на врача и тщательно поправила одеяло, чтобы чужой человек не увидел ее шею и плечи. Но доктор остался стоять поодаль и, опершись ногой о стул, слушал рассказ хозяина. Затем начал расспрашивать синьору — ненавязчиво, без пустого любопытства, мало-помалу подбираясь к вопросу, который она боялась услышать.
— Что вы любите есть?
— Хлеб, — ответила она, покраснев.
— А пить?
На мгновение все смутились, разом навалилась усталость, даже свет померк, не желая освещать неудобную сцену.
— Мама… — взмолились дети.
— Дорогая моя… — произнес Регрин, протягивая к ней руки.
— Да, — ответила она и рывком уселась с сердитым видом. — Обычно я пила наше вино… Вы довольны, синьор?.. Пила. Потому что в этом году… — И, упав без сил, с трудом принялась натягивать обратно одеяло.
— Это правда.
— Мы давно выпили наше вино.
— Даже то, что оставалось с прошлых лет. Больше ничего нет.
— Ясно, — заключил доктор.
Ясно — поддержало его солнце, неожиданно выглянув из-за тучки и засияв. Оживившись, члены семейства Регрин наблюдали, как доктор быстро выписывает рецепт, затем пошли его провожать. Чистая правда: хотя синьора скрывала это, утром, поднявшись с постели, она по обыкновению выпивала две плошки белого вина — как будто набираясь из него света, ополаскивая рот от мутных остатков сна. Что не мешало ей в течение дня еще не раз наведаться в погреб, находившийся справа от дома, под просторным портиком. Она проделывала это с невозмутимым видом, чтобы не выдать своих намерений, главное — самой не сомневаться, что страсть ее совершенно невинна. Никто, никто, кто был хоть каплю человеком, не осмелился бы намекнуть, что заметил ее. Но оказалось, что сила разума давно ослабела, осадок выпитых напитков замутил ее совесть. Обнаружилось, что ради вина она продала золото, которое якобы потеряла. Когда же не осталось ни средств, ни способа добыть ставшее недоступным зелье, она не стала жаловаться, а смирилась, как смиряются перед судьбой. Так она утратила всю свою значительность.
Члены семейства Регрин глядели вокруг: в переменившемся свете холмы казались ближе, можно было хорошо разглядеть их склоны. Эти плодородные земли еще подарят вино, что польется ручьями в погреба и кувшины, благодаря им добрая синьора, жизнь в которой вспыхнет с новой силой, снова повадится навещать свои бочки. Внезапное несчастье на время сделало холмы бесплодными, слепой гнев небес отдал их на поругание, но теперь они вновь зеленеют, у них девические, по-женски нежные очертания. Пройдет время, и снова будут собирать щедрый урожай, синьора заново выучит забытый язык — язык разума, снова научится владеть собой, будет расхваливать предусмотрительного Регрина за то, что тот приумножил богатство, попробует — якобы нехотя, но радуясь в душе, — молодое вино.
Оставшись в одиночестве, Регрин думал о том, сколько он сам и его отец сделали ради имения. Он помнил отца перед смертью: подхватив, как и почти все вокруг, холеру, тот до конца работал в хозяйстве, его перетаскивали от лозы к лозе, из-за болезни он часто оправлялся, стараясь проделывать это у корней растений. Так было и тем августовским днем; перед Регрином возникают тени матери и тетки (когда они успели умереть?), они поддерживают слева и справа своего неутомимого Моисея, а тот отказывается покидать поле боя. То справляет нужду, то осыпает проклятиями работников, а следом и небеса. Над мрачными холмами уже сгустились тучи, предвещающие небывалую бурю, — блещут молнии, налетает ветер, пахнет серой. Вечером отец скончался; он опасался бури, ждал ее с гневом и бесконечным терпением и, возможно, пожертвовав собой, отвел от своих земель. Но буря вернулась, разразилась спустя много лет — таинственная напасть, поразившая их в 1855 году.
— Регрин!
Синьора стояла у окна в сорочке и храбро улыбалась. День уже клонился к закату. Сорочку она надела ради мужа, тот глядел на нее. Теперь, когда все прояснилось, он знал, что случится потом: жена, его отрада и опора, постепенно одним своим присутствием снова поможет судьбе Регрина и их владений. Пританцовывая, притворяясь, будто идет по делу, она спустится в погреб, а все сделают вид, что ничего не заметили, — более того, в глубине души обрадуются.
Регрин послал ей воздушный поцелуй, в ответ она с игривым видом отошла от окна и исчезла. Настал час в последний раз за день обойти имение.
Месть синьоры (1949)
Увы, после болезни мудрость и достоинство не до конца вернулись к синьоре — вернее, она демонстрировала их сверх меры, сверх того, что предписывала отличавшая ее прежде скромность.
К тому же Регрина ждал печальный сюрприз: если раньше жена испытывала перед ним вину, теперь ею завладели подозрения, что он каким-то образом ей изменяет. В наказание синьора решила поселиться отдельно; поначалу она не делилась с мужем своими намерениями, затем открыто дала понять, что, несмотря на его предательство, остается женщиной иной породы, далекой по происхождению, учености и манерами от грубой породы Регрина.
Годы, когда часто шел град, остались в прошлом, все радовались урожаю, предвкушали сбор винограда, которому и солнца, и дождя досталось ровно столько, сколько нужно. Синьора с удовольствием размышляла об этом, она не сомневалась, что так и будет! Обширные владения Регринов были обнесены высокой стеной, в центре высился отдельный дом — даже не дом, а башня: на каждом этаже
