прежде казалось пустяком, теперь обнажало двойственную природу, скрытое коварство. Вот она, прощаясь, излишне крепко сжимает руку знакомому, вот, подписывая бумаги, намеренно опускает фамилию мужа, которая могла бы стоять рядом с ее девичьей фамилией; вот, еще до означенных событий, утверждает, что детки ее сестры, в замужестве Дзуанил, красивее ее собственных, — тем самым она, не говоря об этом открыто, умаляет миловидность супруга, ведь они с сестрой одинаково красивы, тут сравнивать нечего. В красоте ей и виделся корень всех бед: женщине, чей род щедро награжден красотой и богатством, как ее собственный, грозит множество несчастий. Но если при мыслях о прошлом ее терзали сомнения, настал час задуматься о настоящем, о нынешнем дне. С этой минуты события развивались стремительно. Утром, когда муж отправился работать, синьора, все еще одетая в ночную сорочку, подошла к окну взглянуть, какая нынче погода. Тут-то на улице и возник неизвестно откуда грубиян, настоящее чудовище — Карло Анцьери. Взглянул ли он на окно? Или, что хуже, поздоровался с ней? Он видел ее, в этом сомнений не было, и, вероятно, заметил неприкрытую шею — впрочем, по мнению синьоры, для греха достаточно было заметить сорочку. Кто убедит ее, что она застыла у окна не намеренно, не по собственной воле? Чем оправдать то, что она выглянула из того самого окна, что выходит на улицу? И как она не сообразила прикрыться?
Измученная этими мыслями, синьора застыла, почти вцепившись рукой в занавеску. Анцьери же топал себе дальше по дороге, его было прекрасно видно. С трудом оторвавшись от занавески, синьора села — вернее, рухнула на постель. Вспомнила, что Анцьери не обернулся взглянуть на нее. «Раз не обернулся, значит, ничего такого не заметил, не догадался, что я не одета… А что если, сраженный открытием, ослепленный, смущенный моей наготой, которая была явлена, хотя он об этом не просил, Анцьери не нашел сил поднять глаза?..»
Дело было ранней весной, встававшее все выше солнце прогревало спертый после ночи воздух в спальне. Синьоре ничего не оставалось, как позвать Эмму и во всем ей признаться. Она подробно описала сцену и попросила разыграть ее заново, изображая Анцьери и ведя себя непотребно. Сама синьора встанет в сорочке у окна, а Эмма расскажет потом обо всем, что увидит. «Прошу тебя, милая, будь внимательна и тверда, надобно все прояснить, — сказала синьора и прибавила: — Гляди, гляди и хорошенько запоминай, потом все расскажешь как есть, не нужно меня щадить».
Эмма охотно решила ей подыграть, зная, что синьора щедро отплатит за деликатное и требующее смекалки поручение, — кто еще с ним справится? Она подала знак, что на улице пусто, никаких любопытных прохожих, тогда синьора несмело появилась в окне: занавески долго подрагивали, потом все же раздвинулись, с улицы опять стало видно фигуру той, что за все прожитые годы ни разу не дала повода для упреков в недостойном поведении или неприличном наряде. Эмма, стараясь изо всех сил, повторила путь Анцьери, подчеркнуто поприветствовала синьору и, удаляясь, пару раз обернулась, хотя и недостаточно круто, чтобы увидеть окно.
«Эмма, Эмма, ничего от меня не таи, признайся, что ты увидела! Ты изобразила Анцьери еще большим развратником… Ты сгустила краски, потому что много чего увидела и вообразила, будто Анцьери повел себя так же…»
Но Эмма не согласилась: все было ровно наоборот. Она утверждала, что с улицы было заметно «что-то белое» — лишь искушенный и злонамеренный наблюдатель опознал бы женскую фигуру. Но разве Анцьери не был таким? По своей испорченности он наверняка решил, что «белое» — какая-то женщина (не обязательно синьора). Чтобы вогнать ее в краску и смутить, он с ней поздоровался — и поступил так не в надежде услышать ответ, а чтобы покрасоваться. Синьора все неправильно поняла. И в любом случае не стоит тревожиться: с ее стороны не было ни дурных намерений, ни намека на дурной поступок. Если бы у окна случайно повесили сорочку, она бы вызвала у Анцьери ту же реакцию — такие, как он, не упустят повода согрешить.
Однако синьора по-прежнему выглядела потерянной. Она стояла, опираясь на палку, и периодически постукивала ею по полу — в знак того, что приведенные доводы не убеждают, ее еще терзают сомнения, хотя и не столь мучительные. «Этого недостаточно, недостаточно, милая Эмма. Мне опять нужна твоя помощь, сделай превеликое одолжение. Останься здесь, в моей комнате, и надень проклятую сорочку, в которой я была утром. Я сама выйду на улицу. По моему знаку ты встанешь у окна, а я повторю все, что проделал Анцьери, — все, что я видела своими глазами. Так я пойму, насколько низко я пала, насколько велик мой грех, узнаю степень своей виновности. Увы, в этом мире вес имеют поступки, а не намерения. На них нечего возразить. Можно опираться только на то, в чем совершенно уверен». Отдав Эмме новые указания, синьора спустилась на улицу — на лице у нее читалось суровое спокойствие человека, готового выслушать любой приговор. Нет, на сей раз жалость Эммы не спасет синьору, ее собственные глаза, еще не утратившие силу, станут последними верными свидетелями и судьями.
Эмма тем временем натянула сорочку и принялась наблюдать за улицей из-за занавесок. На пустынном неподвижном фоне (даже небо казалось высеченным из камня) было видно, как синьора дошагала до поворота, из-за которого появился Анцьери, и замерла, сгорбившись, с трудом дыша, опираясь на палку. Минуты шли, а она не поднимала головы, не подавала знака начать представление. Затем принялась оглядываться, сделала несколько шагов, высморкалась, снова замерла, подняла глаза на окно, опять оглянулась. Эмма в полной готовности пряталась за занавесками. Вдруг синьора выпростала руку — та резко взлетела, застыла, не подрагивая, и почти сразу упала. Эмма показалась в окне.
С полей вернулся Регрин. Неожиданно увидев мужа, синьора с болью почувствовала, что обидела его, и, не в силах держать это в себе, подозвала и призналась: «Регрин, я лишь несколько раз изменила вам, но перед вами несчастная грешница». Медленно, с большим достоинством, она начала свой рассказ.
Тут и у Регрина стали открываться глаза. Он увидел любимую жену в слезах, увидел, до чего она исхудала, увяла, задумался о ее речах, о поведении, давно требовавшем внимания. Она захворала, или ее сглазили. В прошлом году урожай, весь его виноград, пропал, а теперь супруга повредилась умом — никак сам черт завидует ему, их большой и крепкой семье. Не показывая, насколько он тронут, Регрин утешал жену, уверял, что давно ее простил.
