и теплом свете прищурены. Аугуста шагала по улице — неуверенно, смиренно, словно была не от мира сего; нелепая походка и манера держаться казались осиянными святостью (а еще напоминали разгуливающего по палубе альбатроса). Аугуста шла, оставляя за спиной, в мире, где царят идиотизм и самоуверенность людей в желтых ботинках, прохожих, которых она приветствовала чрезвычайно учтиво: толстого господина с желтоватым лицом — таким же, как желтоватый жир дорогущего кушанья в его тарелке, дамочку, попавшую в плен духо́в и вуали, мужчину с неприятно пахнущими, прилипшими к затылку кудрями, который заглатывает и переваривает одни спортивные газеты, да пристально всех разглядывающую вредную тетку, в чьей пустой голове рождаются недобрые мысли.
Зря вы все — бродячие торговцы, а тем более господа, вредные тетки и бог весь кто — почти не замечали явления Аугусты. Вот она, в длинном черном с отливом пальто, застегнутом до самого низа, почти слепая, идет, моргая и щурясь; да, она еще успеет вас поприветствовать, поклониться и даже сшить вам рубашку.
Но вы-то о ней не думаете — впрочем, разве о ней вспоминают в горах, живя полной хлопот жизнью бродячего торговца, разве вспоминают о ней на гуманных берегах речки Кормор?
Ночные странствия (1954)
До чего же я скучаю по временам, когда занимался извозом! Сегодня у меня другое ремесло — я, так сказать, выбился в люди, но где вы, мой широкий двор, конюшня и колодец, из которого мы с помощником ведрами набирали воду, когда мыли стойла? Помню, дни напролет светило солнце. На самом деле зимы были долгими — дольше, чем нынче, дожди — затяжными. У меня имелся экипаж, телеги, собственные лошади; сидя на козлах, я выезжал в любой час, днем и ночью, доставить пассажиров или груз. Все, что зарабатывал, отдавал в рост, под хорошие проценты и надежные гарантии, на это и жил. Лошади у меня были все как одна ухоженные, крепкие, ладные и до того вычищенные, что казались маслеными. Однако совсем вывести запах кожи, пота и навоза не получалось, даже когда я покрасил коляску. Это был мой запах, но он мне не нравился.
Я тогда только женился, жена была чуть старше меня — не красавица, зато из хорошей семьи; приданое я вложил в дело, в лошадей. Альба радовалась, что ее денежки приносят доход; она была сообразительная, до всего любопытная, с пышными и кудрявыми каштановыми волосами и пронзительным взглядом серых глаз, рослая, сухопарая.
Она мне нравилась, на других я и не смотрел. Когда среди ночи приходилось вылезать из постели, я недовольно фыркал, но что поделать — работа есть работа. Случалось, отказывал заказчикам, но с синьорой Дзуанил никогда себе такого не позволял, хотя по ее зову чаще всего вскакивал по ночам — ладно летом, так и в самую зиму. Иногда она проявляла деликатность и присылала слугу предупредить, что в час ночи будет ожидать меня на крыльце своего дома, чтобы отправиться в обычное путешествие. Но чаще приходила сама; звон колокольчика, настырный и в то же время робкий, разливавшийся с перерывами, вырывал меня из сна. Обычно синьора просила лучший экипаж, мы ехали долиной до развилки, где после долгих раздумий она решала, куда направиться — к Вальне или к Ризене[3].
Дождливыми или туманными вечерами, когда я наконец-то мог сделать то, о чем мечтал весь день, — уединиться с Альбой, а потом проваливался в сон, я слышал, как меня зовут, как в темноте почти жалобно звенит колокольчик. Альба будила меня: «Это синьора. Синьора!» — «Думаешь?» — отвечал я, не ропща, вслушиваясь, как по пустому дому разносятся стук дождя и завывание ветра.
«Поторапливайся, она, верно, долго ждет и уже промокла». В такие минуты жена не думала о деньгах, ей было жалко синьору. Альбе было известно, что та рано овдовела. Ее единственная дочь умерла; видать, девочке было уготовано стать ангелом нашего селения. Небеса до того любили чистую и добродетельную малышку, что пожадничали и забрали ее. Говорили, что синьора с тех пор плакала не переставая. Не верилось, что слезы могли испортить такое богатство: великолепный дом, полы, мебель, золото (хотя кто его видел, это золото?). Все было обезображено горем. Траур синьора так и не сняла. А еще она была крохотная: большие темные глаза, строгое, надменное лицо, непропорционально большая голова; она и до несчастья вызывала жалость несуразной внешностью, несоответствием головы и тела; характер у нее был сильный, но она ничего не добивалась, ни в чем не знала успеха. Грустно было думать, что она мерзнет на ветру, под дождем.
Альба за зажигала мне светильник, а одевался и почти кубарем скатывался вниз; колокольчик меж тем звонил все настойчивее. Я открывал, синьора заходила в кухню и благодарила меня — мокрая, с зонтика капало. Или покрытая ледышками. Я просил ее немного подождать, вскоре лошадь и экипаж были готовы — там, где кончался портик, виднелись их черные, величественные тени.
Мы отправлялись в путь. Гнать запрещалось, в любую погоду лошадь должна была идти шагом. Что в это время поделывала синьора, не знаю. Смотрела в окно? Дремала на красных бархатных подушках, на мягкой обивке?
Я, закутавшись в накидку, которая защищала от любой непогоды, или наслаждаясь в теплое время года свежестью сумерек, отдавался ночи, забыв о пассажирке, не пытаясь угадать, что она чувствует, о чем думает. Похожий на бормотанье шум реки, который днем невнимательному уху казался размеренным и однообразным, обретал объем, в нем можно было различить разные голоса, нежные, удивительные интонации. С каждым поворотом, с каждым отрогом, с каждой уходившей в сторону долиной пение воды менялось — резко или плавно, преображаясь, подстраиваясь под лето или зиму. В вышине среди звезд стремительно плыли темные тучи, порывы налетавшего из мрака ветра обжигали лицо, облачка лесных ароматов щекотали ноздри, дурманили.
Спуститься к Ризене или подняться к Вальне? На развилке полагалось спрыгнуть с козел, замереть у окошка и ждать, что решит синьора. Проходило с полчаса, пока она не отдавала указание взмахом руки.
Так, шагом, под еле слышное позвякивание бубенчиков мы путешествовали всю ночь; до места добирались на рассвете или ранним утром, когда солнечный свет (которого синьора всякий раз пугалась и дичилась) лез мне в сонные глаза.
Как только мы прибывали (выбор почти всегда падал на Ризену), синьора просила остановиться перед гостиницей «Жираф». Ждавший в дверях хозяин, завидев нас на последнем повороте перед селеньем, бежал отдавать распоряжения. Встречали синьору с превеликим почтением; она выходила
