такую родню? Итак, изящный носик старой девы плюс пышные волосы матери, плюс красивые глаза прабабки, плюс высокий рост хозяина дома — все это соединилось, чтобы явиться в новом, несравненном цветке по имени Карла, который сложился из всего перечисленного. Я уже ясно вижу: Дорнусы со всем, что им свойственно, станут претендовать на тебя, Карла, мелочно торговаться, не захотят уступить ни единой частички тебя. Каждый из них выйдет на порог своей грязной норы, своего запущенного дворца, чтобы показать: в их множестве рассеяна (что куда хуже, чем грядущее после смерти разложение) та, что в это мгновение стоит предо мной живая, та, что для меня появилась на свет раньше самого света.
Придется учитывать фактор Дорнусов, вступить в контакт с теми, кто владеет тобой, завязать отношения, узнать, насколько их интересует колебание рыночных цен на коконы шелкопряда и на курятину; наверняка придется попробовать их домашний ликер, который так крепко берегли для гостей, что он заплесневел. Неожиданно я наткнусь на ребенка с большой головой и с похожей на стебель шеей — подделку под нежную лилию, под тонкую шею Карлы; я увижу, как ее алый нежный ротик распухнет, станет бесстыжим, не утратив смутного сходства, на физиономии дальней родственницы.
Нет, Карла, пойми: мне не выдержать испытания. Сегодня у меня подскочила температура, а завтра — кто знает, что еще случится, если ты решишь познакомить меня в Фельсе со своей теткой (я точно не знаю, но предчувствую во мраке незнания), а у тетки твои глаза, хотя на ее лице они не могут быть выразительными — их как будто слепили из глины, из той самой глины, из которой изготавливают кирпичи. Твоя кузина посмеет предъявить подобие твоего носа, огрубленного лишним сантиметром, будет говорить громко и при этом шепелявить, полагая, что так проявляется врожденный аристократизм. А если, не дай бог, если среди многочисленных отпрысков Дорнусов я увижу ту, что похожа на тебя как две капли воды (увы, всякое бывает), твою полную копию, с таким же, как у тебя, чистым, словно роса, голоском (юрким и пестрым мыльным пузырем, который последним появился на свет), если я обнаружу ту, что двигается, как ты, ту, во взгляде которой читается знакомая колкость, ту, у которой такие же легкие и чистые ладошки, станет и того хуже: ты уже не будешь незаменимой, я начну относиться к тебе как к товару, который можно запустить в серийное производство, главное — знать формулу его изготовления. Увы, формула зависит от крови — противной, похожей на сироп жидкости, что течет в венах Дорнусов — производителей Дорнусов, перекупщиков Дорнусов.
Позволь мне остаться здесь и, прошу тебя, составь мне компанию; устала — иди, но разреши мне видеть тебя во сне, ведь тебе известно: когда лихорадит, любишь сильнее. А я тем временем придумаю отговорки на завтра и послезавтра.
Вечерний автобус (1954)
Когда опускается вечер и я, пройдя холодным городом, занимаю место в автобусе, сразу слышу вонь дизеля, как будто прятавшуюся внутри меня. Тяжесть свежей газеты в моих руках, ее едкий запах заставляют вглядеться в свинцовые заголовки, относящиеся к совершенно неважным событиям, которые бумага и чернила как будто выхолостили. Город исчезает у меня за спиной, автобус катит по равнине, горит единственная лампочка — та, что надо мной, остальные пассажиры болтают или дремлют в полутьме. Водитель, как обычно, не выключает только мою лампочку — из вежливости, он-то уверен, что я погрузился в чтение… Но почему не оставить свет во всем автобусе, зачем привлекать ко мне внимание, выделять, унижать, дарить иллюзорное превосходство?
Тем временем вместе с полями за окнами убегают очертанья домов и деревьев, прозрачная темнота неба нехотя выпускает немногочисленные звезды. На западе еще теплится слабый свет, в его всполохах бескрайняя равнина выглядит чернее, плотнее. То складываю, то разворачиваю газету; меня не интересует, о чем пишут, меня ничего не интересует, хочется размяться, но нельзя — отсюда раздражение, тревога. Теперь я чувствую себя по-настоящему одиноким, раздавленным светом, похожим на тот, что горит на могилах: вокруг ничего нет, никто за меня не вступится. Ты уже здесь, ты постепенно просыпаешься, начинаешь шевелиться — другой я, мой злой гений (словно на негативе фотографии — волосы от старости поседели и поредели, черты лица заострились, мой противный «двойник», который пережевывает одну и ту же мысль. наделенную смертельной силой и очевидностью); мы старые знакомые, но мне не хватает духу встретиться с тобой лицом к лицу. Я лишь боюсь (боюсь чего?); от жуткого страха в груди холодно, словно от малахита; чувствую, как рассыпаюсь пылью — от головного мозга до позвоночника и до самых ног; моя душа сочится тревогой, хотя в голове нет ни мыслей, ни слов ее описать. Я дрожу, я еле дышу, границы моего настоящего «я» сжимаются, сокращаются до одной-единственной точки.
Но эта точка существует, хотя в ней только боль и смятение. она существует, а в ней существую я. Я продолжаюсь, я не сдаюсь. Раненой тенью удерживаюсь в самом себе, под хлещущими сверху потоками вод. Чувствую, как в телесной мути вдруг появляется тошнота, — узнаю ее почти с облегчением, эту точку опоры, которая вернет к правдивым, естественным мучениям, к тому, что я принимаю, не стыдясь себя самого…
Считается, всем известно, что я такой же, как все. Я — служащий по фамилии Гарна; несмотря на некоторые сухость и резкость, подчиненные и коллеги любят меня за веселые шутки, которые не выходят за рамки, хотя иногда я взрываюсь грубоватым смехом — что не лишает меня всеобщего уважения, наоборот, упрочивает его: под оболочкой, которую я сохраняю мягкой, проступает твердый, почти жесткий характер. Это я, Гарна: если в ту минуту кто-то предается странным, смутным фантазиям, придумывает «персонажа», то этот персонаж — я. Пусть меня выдумали и продолжают выдумывать себе на потеху. Я — всего лишь забавная выдумка, которой больно оттого, что она распадается, предается самосожжению.
Мое сознание — не более чем схема, условность; не более чем канал, по которому нынче передается лишь страх, поступающий снизу, из дочеловеческой магмы, где чувства разбросаны как попало — тусклые неистощимые минералы. Я принимаю форму, чтобы оправдать скрытую во мне бестелесностъ, словно земля, в которой спрятан огонь.
Газета выпала из рук; моя голова, не я сам, клонится к текучей равнине. Впереди неизменно ожидает полное опустошение, умирание света, медленно разворачивающееся во всем видимом мире, тревога понемногу пропитывается густой липкой меланхолией. Все вокруг заляпано разливающимся
