— шоколадом: это часы, они повсюду — большие, маленькие, малюсенькие, на башнях и на палаццо, на углах улиц, на руке у людей; часы, переливающиеся живыми металлами, рубинами, фосфором. Как же живут в этом городе, если его время с достоинством отмеряют мудреные драгоценные механизмы?
Под голубоватым дождем часы идут, отбивая время, в смутное прекрасное будущее, где уже невозможно за ними следить. Тогда из домов и витрин выйдут девы, чью естественную красоту подчеркнет дождь, нарядив их в полупрозрачные платья из сияющей и сверкающей резины (из целлофана?). И эти нежные девы достанут из серебряных и целлофановых оберток шоколадные конфеты, чтобы насладиться их вкусом; всем известно, что конфеты и девушки на самом деле сделаны из одного и того же.
Бесконечно тянется заглушенный дождем день, воскресенье. Приготовления остановлены, праздники отменены, облака опустились низко-низко, слились с пейзажем в единую беспросветную дымку. Дождь без устали просит людей и все вокруг уступить, поддаться нежданной печали. Печали, при которой игра разворачивается в изматывающем, почти нечеловеческом ритме.
На стол выкладывают карты, у каждой — своя власть, способность дарить жизнь или смерть. Игроки — нечеткие лица в сумраке длинной комнаты — забыли обо всем, кроме судьбы, которую хотят испытать.
Вот четыре карточных королевства, у каждого свои правители и тузы, знамена и атрибуты, королевы термитов, дарящие жизнь народам денариев, палиц, мечей. За сражениями пролетают часы; стопки растут, периодически чья-то рука поспешно выхватывает из них карту. А короли и валеты глядят из пустынного эмпирея, из шутовской вечности в сердца тех, кого дождь взял в осаду.
День уже завершил свой путь, картежники с новыми силами продолжают игру при свете электрической лампы — жертвы ее недоброго желтоватого света. Поздно, уже вечер; вода по-прежнему льется, вокруг ничего не осталось; по окончании представления на сырой улице распускается целый букет черных зонтов, предвещая наступление полной ночной тьмы.
О воспоминание о воскресном дожде, выходящая на север комната, где виднеется громоздкое черное пианино. Лишь самая старая родственница сядет в такую погоду за инструмент, поскольку она родилась и всю жизнь прожила в мире, который сегодня виден вокруг. Сразу за оконными стеклами — мокрый мох и свежие горные травы. Сырая зеленая полутень растекается по комнате, уже и так окрашенной темно-зеленым; мебель как будто еле удерживается на краю глубоких сумерек, пересиливающих волю к жизни.
На стене написанный маслом большой портрет: сосредоточенный бледный ребенок как будто слушает дождь, дождь, который никак не кончится. Или то, что сыграет престарелая родственница?
Но она не играет: забыла все мелодии.
Она стара, слишком стара. Вот она садится к столику — продолжить вышивку под лампой с розовым абажуром. Но эту светящуюся розовую медузу совсем не видно, да и как ее увидишь, если рядом гора, рядом, почти сразу за оконными стеклами, мох, потоп не прекращается весь май.
Временная попутчица, которую молчаливый путешественник не потрудился разглядеть, пока они ехали в поезде. Поезд долго петлял между гор — грохот состава перекрывал шум дождя, за окошком, по которому стекали капли, проглядывала изменившая цвет зелень лугов, порой в тумане возникали очертания скал. Теперь видно, кто она такая, эта попутчица; она (неужели это правда?) и есть тот нежный образ, которым каждый мечтает полюбоваться хотя бы раз в жизни, мечтает его полюбить, пусть даже на несколько мгновений; все это принадлежит ей — долина тем временем расширяется, в пелене облаков то и дело возникают прорехи — светлые волосы, невинное лицо с прикрытыми в дремоте глазами, фигура с неясными очертаниями, сглаженными дорожной накидкой.
Выглядывает солнце, день еще не закончился, свет все-таки решил вернуться. С одной стороны неожиданно распахивается поросшая лесами долина; в окошко через уже опущенное стекло вместе со свежестью льется еловый аромат, который теперь, ожив, стал совсем густым. Зелень как будто молодеет, становится прозрачной, среди нее поблескивают полные соков ручейки; усыпанные плодами яблони доверчиво устроились на склонах. Но дальше, за ельником, там, в глубине долины, под синевой неба — похожие на гребенку полоски света и льда, сгустки кристаллов и снега, замершие, сияющие, как будто горящие; невольно опускаешь глаза.
Здесь предстоит сойти незнакомке. Поезд замедляет ход и въезжает на небольшую станцию. Короткое прощание — и ее уже нет. Застыв у ворот. она как будто машет рукой: au revoir[21], рука указывает на горы. Теперь, оставшись в одиночестве, путешественник понимает, насколько слаб по сравнению с могучей тишиной долин и горных вершин шум воды и человеческих голосов. Пространства так много, что оно проникает и в него, воздух настолько пустынен и полон света, что, делая вдох, он чувствует боль в груди. Закрыв глаза, прислоняется головой к стенке — в углу, там, где тень, но солнечный луч преследует, не оставляет в покое. Au revoir, поезд тронулся и навсегда покидает этот холодный рай.
Сумеречное (1952)
Каждый год после Пасхи я обещаю себе, что больше никогда не проведу Страстную на родине. Но всякий раз снова оказываюсь здесь, в плену тревоги и усталости. Вдали видно ограду: она с трудом держится, прислонившись к студеному, пепельно-серому небу, с которого без устали дует зимний ветер. Ни солнца, ни тепла — ничего. Лед и страдания Страстной годами сгущаются внутри нас, в любой миг могут проснуться беды, напомнив о своей адской необходимости. Но вот детишки высыпали из школы на улицу — светловолосые, в розовых и голубых школьных халатиках — и не торопятся толкнуть деревянную калитку, дожидаются, пока зазвенит колокольчик. Женщины готовят свечи для процессии, кажется, будто затхлый запах церкви, ладана и прошлогодних цветов проник во все закоулки. Верно, верно, уже не уедешь, поздно, уже не избавиться от сакрального опьянения смертью, не сказать прошлому «нет». Достаточно на миг обернуться и посмотреть назад: там, в темном углу детства, в глубине улицы возвышается искаженное светом прожекторов распятие; нежнейшие ангелы (живущие по соседству девчонки) — бедные ангелочки с крылышками из веленевой бумаги — разыгрывают последнюю аллегорию и прячутся под портиком. Потом, ночью, слезы; все знали, что мама одной девочки серьезно больна. В феврале, когда выглянуло солнышко, я видел, как она стояла во дворе, прижавшись к теплой стенке. Худющая, она улыбалась и говорила с лихорадочным оживлением; я знал, что навсегда запомню ее такой, с отчаяньем понимал, что ее улыбка уже стала частью прошлого. Она умрет то ли в субботу, накануне Пасхи, то ли на саму Пасху, успев порадоваться звону колоколов и крашеным яйцам, которые ей принесут в красивой корзиночке
