и поставят на сундук, чтобы вселить надежду, отвлечь.
В такие вечера, после процессии, не спалось: в висках стучало. казалось, будто на темной лестнице затаился страшный римский солдат с плетью в руке; дул беспощадный победный ветер Страстной, ветер, от которого нападает кашель и стучат ставни, который внезапно слабеет, растворяется в пустоте. С его последним дуновением мир вокруг становится прозрачным, словно стеклянный гроб; с черного гладкого небосвода надвигаются огромные колючие звезды. Река подает голос, она будет негромко петь ближайшие ночи; я доверю ей свою историю, а она предскажет мне будущее — то, что каждый из нас отказывается считать своим, даже если узнал его, — ведь там, в этом будущем наши лица исказятся, глухие ко всему силы набросятся на плачущего младенца, на смеющегося младенца.
Потом — другие дни, сухая трава, сельские тропки, землистые просеки. Остановка в пути — поболтать с приятелем, который, как и каждый год, приехал на несколько дней. Он этого не говорит, но я-то знаю, зачем он возвращается, несмотря ни на что; достаточно понаблюдать, как он болтает с бывшими одноклассниками, с девушками, как слоняется по городку. Мы беседуем, стоя у выезда на дорогу, но скоро приходится поднять воротники пальто, отправиться дальше. Какая там весна, жуткий холод — ты одна можешь спасти от него землю, девушка с глазами смиренных деревенских ангелов, наделенная той же негромкой красотой, что и веточки, которые мама приносит Мадонне и которые настрадались за последние дни от порывов ледяного, загробного ветра. Вижу, как приятель поворачивается к тому, что, будь ты здесь, могло бы стать твоим домом. Вот о чем он мечтает, вот что ему чудится: мысли о тебе преследуют и восхищают до такой степени, что кажется: если все это неправда — и сам он неправда, если нет твоего взгляда, нет и его самого. Все, чего ты сама о себе не знаешь, известно ему, все, в чем нет тебя, оживляет он — с мучением и упорством страсти, с которой давно свыкся, без которой не обойтись, как без умения дышать.
Он до того страдает, до того мечтает о твоем лице, о твоей душе, что Господь решает его утешить и создает тебя; так бывает с капризными, злыми детьми, привыкшими добиваться желаемого с нездоровой настырностью, любыми средствами: однажды они бросаются на пол и рыдают взахлеб, задыхаясь, тогда мама, неодобрительно покачивая головой, вынуждена уступить, лишь бы они не умерли.
Опять лег иней, вода в умывальнике на дворе покрылась тонюсеньким слоем льда; персиковое дерево — странник, явившийся из иных миров, — замерло и больше не разговаривает. Совсем скоро вспыхнет дерзкий свет жертвоприношения и воскресения; белоснежные одеяния оживут, ослепительные посланники, их серебряные трубы воспоют и призовут всех радоваться — радость будет еще острее оттого, что придет на смену душераздирающей печали мученичества, о котором невозможно забыть.
Небеса закрылись, жертвы принесены — изнуренные, бледные после потери пурпурной жизни страдальцы. Кровь, испорченная ветром, камнями и глиной, лиловые брызги на мраморе, желтоватый гной на цепях и ранах, острые шипы света тянутся над ночью и катастрофой, дарят нам день, когда свершается чудо.
Если получится, я тоже пойду на процессию, почти ощущая себя посторонним. Площади и улицы чисты и прозрачны в свете мешкающего вечера, вдали уже сияют разноцветные символы; все расположено в соответствии с ритуалом, обычно спрятанные богатства выставили в витринах и окнах. И, если нас похлопают по плечу, посоветуют думать о завтра, мы заметим полную луну, поймем, что нам достанет сил смотреть, измученное мраком сердце еще способно любить — любить все вокруг, ибо оно не запятнало себя ненавистью к жизни. Завтра мы будем пить пасхальное вино, будем сиять от радости, будем полны смирения, глядя на небо, где воспылает новое, ярчайшее солнце.
Девушка, только что разбуженная для радостной жизни, выйдет из загробного царства, проследует мимо темного облака леса, сквозь редкий душистый дождь, мимо глиняных стен, которые растают посреди щедро льющейся с небес жизни. Вместе с ней придет ветер, превратившийся в теплый зефир, в оживляющий зелень ветерок, селения простятся с суровым, напоминающим о Страстях обликом и кротко разбегутся по холмам и долинам до самого горизонта. Тогда я смогу отправиться на прогулку, до самой ночи шагать и шагать вперед; на мгновение мне почудится, что все поправимо, все еще можно повернуть назад. Я не пожалею, что остался здесь, не буду страдать, встречая твою тень, мой мертвый товарищ, исчезнувший за оградами садов, или твою тень, мой безумный товарищ, убежавший вдоль извилистой, зажатой скалами речки. И хотя вы меня больше не знаете, мне снова захочется поздороваться с вами.
Дерево эмигрантов (1950)
Воскресенье выдалось ясным, золотистым, хотя февраль еще не кончился; так бывало почти всегда, почти каждый год: в череде зимних дней этот оставался особенным, наполненным светом и преждевременным ощущением весны. С этого дня можно было с надеждой поглядывать на солнце, вешать носки на терновник и разгуливать босиком по земле, внутри которой незаметно глазу все уже кипело. И хотя до весны — уверенной, окончательной весны — было еще далеко, всем казалось, будто ее уже можно потрогать, почувствовать, — особенно эмигрантам, которые как раз в этот день отмечали свой праздник. Весенняя атмосфера и настроение напоминали им об отъезде. Для эмигрантов смена времен года была куда значимее, чем для нас, остающихся. Они-то знали, что после чудесного воскресенья проведут дома всего несколько дней; на зеленые завитки кориандра еще могут упасть хлопья снега, но он быстро растает — слабый, словно дыхание умирающего, снег. А потом сухое и чистое небо, все более поздний закат, сильные и резкие ветра погонят крепких мужчин в дорогу.
Они уже собрали багаж, свои убогие тюки, в кармане уже лежало письмо, гарантировавшее работу на целый год. Они покинут родину, где только что наступила весна, чтобы вернуться в декабре; возьмут с собой фьяски с невкусным вином, головные уборы, как у военных, вельветовые штаны; отправятся, зная несколько иностранных слов и убеждая себя, что им-то как раз повезло. Они вели себя тихо, хотя и выглядели отчаянными смельчаками, и то ли с завистью, то ли с презрением, то ли с грустью взирали на тех, кто оставался трудиться дома, на тех, кто будет по-прежнему видеть эти не такие уж бескрайние земли, которые сами они видят только зимой — голыми, серыми. Они одновременно ненавидели и любили этот край, который не отвечал и не мог ответить взаимностью их острой, тайной любви;
