не попрощавшись, не обернувшись, исчезнут за кулисами лесов.
Время шло, солнце висело все ближе к краю небес, порой, спустившись низко-низко к линии горизонта, оно как будто поверяло свои тайны увядшей, пахнущей мхом земле. Приходили дожди, постепенно занимал все небо. вдали повисал тумак. После затяжных липких ливней возвращалось солнце, словно накуренное долгой борьбой, понесшее незаслуженные муки и незаслуженное поражение. Тогда долины наполнялись новорожденными лужами, струящийся через последние кроны деревьев свет устало отражался в них, признав крах.
Уйти и укрыться, уснуть.
Все более густые сумерки, все более глубокие ночи питали сияющих дикарок — звезды, которые дарили нам сон — единственный сон, желавший опутать нас, проникнуть вместе со стужей в хрупкие тела, слиться с нами в единое целое. Однако в такие мгновения плотную мутную дремоту прогрызал, словно червь, неожиданно прозрачный луч, как будто зовущий куда-то. Тогда, долетев из неведанных пространств, в наших головах звучал кроткий и милый голос, учивший спокойно принимать и даже любить увядание всего сущего, — голос нимфы, которая осталась нашей сестрой, девочкой, пытавшейся обратить уныние в безгрешную негу. Среди последних мечтаний о земном золоте, почти на пороге снегопада, этот голос пел нам из осени, которая была цвета грусти (или надежды?), повторяя в каждом доме негромкую элегию сердца, смирившегося с тем, что мир утонул в ледяной голубизне. В такие мгновения на ее невидимых устах посверкивала соль доброй и грустной иронии. Опьянение увяданием переходило все пределы, но эта душа, отдавшись смертельным объятиям Ада, как будто тайком посмеивалась над ним — впрочем, не слишком-то веря в собственный смех. Она тихо радовалась — за других, не за нас, избранных жертв. Солнечному смеху было не спасти ни нимфу, ни нас: всем предстояло окончательно уступить, всему суждено исчезнуть, забыться, даже любимейшему лицу.
И мы постепенно уступали, но даже среди кошмара зимы, среди мучительных ласок теней, под льстивые речи Эреба мы различали в эхе ее голоса жало нашего ума, острый шип — волю к жизни, которая, хотя и не принадлежала нам полностью, все же сохранялась в едва заметном, отдающем горечью блеске: мы чувствовали, как ум — отражение снегов и утекших вод — продолжает работать, чувствовали. хотя нас это уже не касалось, вкус слабой, отчаянной победы над смертью.
1944: Faier (1954)
Старый крестьянин пожелал, чтобы это слово написали на фасаде дома, восстановленного после войны; ему хотелось пресечь крик faier[23] вылетевший из горла поджигателя в день, когда пламя уже охватило соседние дома, а женщин пинками выгоняли на улицу.
Нечленораздельный, сверхъестественный и одновременно животный крик, заклинание, призывающее адские силы: и вот появляются эсэсовцы, появляется августовское солнце, такое огромное, что, кажется, оно и есть источник огня, вспыхивающего здесь, там, повсюду. Трещат автоматы, дым поднимается, окутывает все вокруг, мешает дышать; на распухших трупах заложников выступают, словно пот, капли уже сгнившей крови, рядом — косточки персиков и арбузов, которыми в них кидались. В заложники взяли тех, кто не мог сопротивляться, совсем беззащитных, и вот теперь их, беззащитных, прислонили к стене; между вооруженным и безоружным — пропасть, как между небом и бездной; безоружный — жалкая, крупная капля крови и воды, которая от первого же толчка разлетится, растает в свинцовой августовской печи.
Вот они, безоружные, обнажающие в человеке нечто постыдное, то, чего раньше не замечали: человек состоит из плоти. Скоро на стене и на земле появятся пятна — холодная вонючая жидкость, тщетно напоминающая о связи с людьми. Другие люди, те, что сделаны из железа, подошли близко, совсем близко со своими железными жалами, к самым глазам безоружных, начали стрелять и колоть — оказавшийся на оплеванном асфальте кусочек мозга успел на мгновение ужаснуться.
Тем временем другие люди продолжали поджигать дома; один бедный немец, говорящий на правильном итальянском, а не на диалекте, все уговаривал женщин уйти, малыша даже угостил конфеткой. Нет, нужно, чтобы сгорели все предметы домашнего обихода, все, без чего не обойтись, чтобы огонь поглотил отчий дом, чтобы исчезли платьица девочки, которая умерла много лет назад, ее мама хранила их в комоде. Скорее, две минуты, три минуты, старуха Анджела пытается вытащить из огня хотя бы швейную машинку, иначе на чем ей работать? Ничего у нее не получается, вынуждена бросить машинку почти на самом пороге, и вот уже она горит. Анджела в отчаянье мечется по двору, на нее не обращают внимания. Женщины заняты, они стоят на дороге с тачками и скудным скарбом, хнычут дети. А ведь у нас еще бабушка… Ее выносят прямо в кресле, из которого она давно не встает, выглядит это смешно, и бабушке это известно — у нее дряблое морщинистое лицо, то ли растерянное, то ли возмущенное. Бабушка пытается сохранять достоинство, при взгляде на нее хочется плакать; ее увозят на тележке, складки кожи под подбородком подрагивают. Больно глядеть на стариков, на то, как они уходят мелкими усталыми шажками; женщины их поддерживает, но все равно старики еле шевелятся, будто во сне.
Ночью, когда земля становится призрачной, а мы — лишь негромким шепотом ее жизни, из покрывающих горы лесов внезапно можно увидеть внизу, между ветвями деревьев, проевшие равнину созвездия серных язв. Беженцы и жертвы, вынужденные взять в руки оружие, от отчаянья растянулись прямо на земле, на сене, в полях. Ночевки под открытым небом, под светом луны, в котором все человеческое кажется окончательно утраченным и словно забальзамированным; сама же луна — кривая сверкающая линза на невидимом глазу, который уставился на тебя и парализует, пугает (и все-таки до чего же луна свободна, одинока, невероятна!). В полутьме — кусты, зерно, созревающие плоды; коровы в стойлах неспешно жуют сено — так и плотная, темная земля живет своей незаметной жизнью, прячущейся от лунного света. Пьяного эсэсовца наверняка уже поймали, он очухался и пытается разжалобить стражей, достал из бумажника снимок детей; он издает гортанные звуки, и тому, кто его слышит, кажется, будто он все твердит: faier. Так и есть: на юге мечущееся красное пятно пожирает горизонт, пылающий ореол все растет, тянется вверх, к луне. Снимок уже валяется на траве, его покрыл призрачный небесный пот — как и мох, как и головы тех, кто охвачен гневом и ужасом, тех, кого среди кустов и черных борозд ненадолго сморил сон.
«Прошла конница Валленштейна, за ней — пехота Мероде, ангальтская конница… прошли Альтрингер, Фюрстенберг, Коллоредо…»[24]
Как обычно, сверху некто, скрытый от любопытных глаз, дрожа от волнения, отдает команды,
