одиночестве, — о них никто ничего не знал, они никому не раскрывали себя. Вот почему они выглядели неправдоподобно добродетельными, исполненными решимости. Теперь они там, на небесах, теперь, когда наступила ночь и созвездия торжественно выписывают в головокружительной вышине свой мертвенный бессмысленный шифр, они пытаются дотянуться до нас в наших земных жилищах. Умершие, которых мы порой ненавидели, опередившие нас товарищи. То, что мы лицезрели, было всего лишь изнанкой, для них самих жизнь была чем-то неведомым, противоположным, тем, что постепенно узнаешь с изумлением; чтобы принять такую жизнь, они согласились на нечто, выходящее за человеческие пределы, привлекли в свидетели то, что родилось вместе с ними, чего прежде не существовало. Состарившиеся идолы с их ветхими жестами, голосами, лицами; благодаря тому, что они состарились, то есть окончательно, навеки вышли за пределы себя самих, они возвращаются в эти неполные дни, бестелесные дни с упорством линии далекого, но необходимого горизонта, подталкивают мою душу, запертую в уродливом достоинстве личного ада, подвести невеселые итоги.
Здесь, среди этих стен, они записали то, что диктовало меняющееся время, здесь они дышали, страдали, в эти окна многие из них в последний раз увидели землю.
Портенне словно висит в пустоте. Лес источает горчайшие запахи. Загипнотизированные колокола позабыли свою нежную серебряную молитву. Предчувствую приближение тени — изначальной, элементарной тени.
3 мая, воскресенье
Сегодня, в воскресенье, над Портенне разразилась страшная буря, после проливного дождя сгустился холодный туман. Обычное дело для нашего климата, в котором времена года стерлись и перепутались. Если бы не глубокая зелень деревьев, если бы не отчаянные крики упавших, побитых ливнем цветов, я бы решил, что сейчас ноябрь. Но сейчас май, и это куда тревожнее. A Domine, a Deus[27]. Леса окрасились в мрачный, первозданный цвет — там, выше, ниже, правее; через них пробегают размокшие тропки — всюду грязь, скользкие повороты, снесенные мостики. Воображаю центральную площадь городка, возле которой притаилась угроза — темные прогнившие деревья; воображаю пустынную площадь под огромным, полным движения небом, асфальт, превратившийся из-за воды в зеркало, забрызганные дома, до срока зажженные лампы, чей свет льется на асфальт.
Так бывает воскресным вечером, в дождливые дни, когда за окнами и за горами уже ночь: обычно поднятые флаги прячутся, сворачиваются, как испугавшиеся холодов увядающие цветы.
4 мая, понедельник
Помню времена, когда колокола многочисленных церквей Портенне каждое утро и каждый вечер, в установленном порядке, сладостно воспевали хвалу Господу. И правда, странная и трепетная душа этого городка не могла найти себе лучшего выражения. Когда мы с товарищами вкушали вечернюю трапезу, я воображал, что вокруг стола собрались все живущие в Портенне семейства; на фоне узора, который вышивали звуки колоколов, пища казалась слаще, вкуснее, на лицах у всех лежала нежная тень, губы растягивались в улыбке. Сияние этих реальных или воображаемых улыбок ненадолго излечивало скрытую от глаз пустоту моих мыслей.
16 мая, суббота
Да, да, именно так. Здесь все подчинено трамонтане[28]; мы живем словно в противоположном солнцу полушарии, на поросшей мхом планете, которая не вращается вокруг себя. Живем в непонятно какой полосе: солнечные лучи падают почти горизонтально, нас окружают вечные полярные сумерки. Такова и скрытая в нас истина. Таково наше существование: усталые воды и мох, произрастающий в этих краях миллионы лет. Здешняя политическая и религиозная власть невероятно древняя, память наша до невозможности богата, книги, в которых записаны наши история и литература, не умещаются в библиотеках, проникают повсюду, доказывая тщетность попыток сохранить прошлое. Я тоже здесь (моя ли эта душа, мой ли настоящий разум? неужели то, что я упорно называю своим духом, сосредоточено в подобном мире?), я думаю о трамонтане, томлюсь при трамонтане, страдаю при трамонтане; меня окружают те, кто по природе своей то ли виноградная, то ли обычная улитка, — их движения незаметны, подобны движению стрелок на часах.
19 мая, вторник
Вижу, что ненастье последних дней и не думает затихать; не исключено, что, как гласит пословица, нас ждут десять дождливых недель. Учеба скоро закончится, почти все мои товарищи вернутся домой, но мне предстоит здесь остаться и я захандрю из-за бесконечных дождей. Стекающая по стеклам вода, одиночество, тени в коридоре и комнатах — нет, нет.
Нет громыханию по крыше, в тишине громадных пустых зданий. Впрочем, после потопа возникнут новые ароматы и краски, по воле далеких клокочущих небес формы пейзажа станут изящнее, холмы — круче и словно покроются чешуей; Бегемот и Левиафан, прежде чем скрыться во мраке, станут привычными вечерними гостями. Я же выйду до наступления ночи, встану перед бетонным двором и буду слушать, как вода падает, бежит, растекается, пока все покрывает прах жалкого слабого света.
В такие мгновения горло сжимается от ужаса и сомнений в осмысленности жизни моих товарищей и собственной жизни, от знания, что невозможно подарить свет тому, в ком его нет; тягостное ожидание ответа сменится внезапным ощущением смертельной пустоты, росшей в нас день ото дня. На небе, на земле, повсюду — все, что было, оказалось нашей детской фантазией? (Нет, ядовитые пауки ползают, существуют, существует туман, во чревах земли и гор зреют гадкие, мерзкие тайны.) Да, мы заперты в лабиринте дождливого одиночества: высунешь руку — ловушка, как и положено, захлопнется, зубцы вопьются в соединения мышц и костей, острые пальцы нацелятся прямо в глаза, а через них доберутся до мозга. Наше существование подчинено опасности, в нас еще зреет целый ворох, целый букет вздорных идей, извращенных, не поддающихся контролю идей; мы чувствуем, что лентовидные черви с крючковидными головками угнездились у нас в головах и прорезают бесконечные полосы, безжалостную гребенку этого дождя. A Domine, a Deus.
Мы тоже запаяны в холодной и тяжелой бронзовой колонне, которая вращается и бесконечно выкручивается из пустоты, другим концом вкручиваясь в нее. Мы надеялись подарить миру или хотя бы предложить ему роль божества в привычной комедии, которая затем, сама по себе, встанет с ног на голову и обернется реальностью; мы создавали условия для воплощения самых смелых надежд. Пускай спасется хотя бы любовь, зародившая в нас эти намерения; придется забыть обо всем, что нас составляет, кроме этой любви, иначе не найти оправдания тому, что, возможно, есть лишь проявление высокомерия, зревшего в нас давно с безумного детства.
Но я далеко ушел от того, что сподвигло меня написать все это. Я так до конца и не понял, для кого и для чего я этим занимаюсь, знаю только, что у всех высказываний одна судьба — их воспринимают
