было потолка; балки крыши недавно покрасили, вода оттуда, к счастью, не сочилась, зато на стенах расплывались сырые пятна. Платяной шкаф еле держался на ножках и, когда проходили мимо него, шатался. Комод был еще крепкий, в нем хранили белье, сшитое по старинной моде, украшенное порванным кружевом, которое лезло наружу из неплотно закрытых ящиков. А еще на полу валялись стопки старых выцветших газет. Трогая их, приходилось прикрывать нос платком, чтобы не наглотаться пыли. В основном детские журналы или детективы. По бокам от широкой кровати, где спали бабушка и тетя, стояли тумбочки, на них — свечка в ржавом подсвечнике, заляпанные листы грубой оберточной бумаги, коробок спичек, которые из-за сырости не загорались, молебен по усопшим и хлебушек для мышей. Постель была жесткая, матрас давно не меняли, из-под дырявой простыни торчали пучки шерсти — бабушка жаловалась, что шерсть лезет в рот. Над изголовьем висели сухие оливковые ветви, распятие и четки с черными бусинами. До того как бабушка оказалась прикована к постели, она и не вспоминала о болезнях. Хворь к ней привязалась давно, но бабушка не сильно тревожилась. Тетя пропадала целыми днями, за матерью не ухаживала. Она ходила по домам — писала для крестьян письма, продавала тетрадки, карандаши, образки. Лежа в постели, бабушка слышала, как тетя возвращалась домой, и окликала ее. Та медленно поднималась, охая, хотя от кухни до спальни было всего девять ступенек. Потом они долго сидели молча, пока не становилось совсем темно. Бабушке хотелось есть, тетя кормила ее с ложечки, как маленькую, и угощала винсанто[29].
* * *
Они мечтали навсегда остаться девочками, а это было неправильно. Бабушка и тетя баловали самих себя и друг друга, словно малышек, сюсюкали. И в то же время обожали красивые, изысканные выражения, вычитанные у авторов XVI столетия, которых покойный дедушка любил больше всего. Обязанностей они не признавали, все откладывали на завтра: «А пока перекусим». Наплевав на возмущение родных, они не жалели керосина и свечей для чтения газет и давно стали у киоскерши любимыми покупателями. Будильник у них отставал на полчаса, а то и на час, а они удивлялись, почему всегда темнеет в одно и то же время. Впрочем, время они отмеряли не днями, а сезонами. Постепенно они совсем обнищали. Деньги у них водились, но они были настолько щедрыми, что приглашали за обеденный стол всякого, кто вырастал на пороге. Еще они много молились, усердно славили Святое семейство, в честь которого, когда в полдень звонили колокола, читали особые молитвы. Они верили, что живут в полной гармонии с Господом, считали, что не делают ничего дурного. Вот так. Однако Господь, звавший в свой дом, и когда улицы заваливало снегом (раньше они обязательно ходили на мессу), оказался не слишком-то добр к бабушке и тете.
Впрочем, смерти не было. А если и была, они ее уже победили. Смерть лежала там, на алтаре, все ее тайны были раскрыты в богослужебной книге; а может, смерть — добрал женщина, которую тетя будет умолять в своем письме. Смерть — могильщик, который, проходя переулком, останавливается поболтать. А еще смерть означала «пойти к могильщику», бабушке все это было известно. Она смотрела в потолок, слышала, как воспитатели торопятся в детский сад, узнавала их по звуку шагов. Слышала, как проходит дон Ансельмо, насвистывая или напевая мелодию из «Травиаты», несмотря на священническое достоинство. Впрочем, лежать в постели или сидеть на кухне, в плетеном кресле — какая разница. Подруги заглядывали редко, да и то чтобы поворчать на неблагодарную дочь, то есть тетю, принести теплого молока, чистую рубашку. Но бабушка считала свою дочь добрейшим существом и в ответ твердила, что даже Иисуса оклеветали. Она ни к кому не испытывала вражды и легко прощала обиды, ей было стыдно обнаруживать в себе и тем паче проявлять какие-либо чувства, кроме довольства и доброго расположения, она у всего искала лучшую сторону. Бабушка совсем отощала, но, готовя поленту и сама, как прежде, раскрасневшись, наполнялась теплом.
Возвращаясь по субботам домой, я приносил ей две-три лиры, которые она называла «подаянием». Бабушка прятала их в тетрадку, где записывала, кто приходил взять в долг, — разумеется, никто ей ничего не возвращал. Еще она жаловалась, что, когда жует, попадаются косточки, а это были ее зубы. Она заворачивала их в бумажку и прятала в ящик.
* * *
Шли недели, бабушка так и лежала одна наверху. Пришел дон Пьетро, исповедал и причастил ее — бабушка была совершенно спокойна. Она долго благодарила дона Пьетро, просила его передать нижайший поклон монсеньору. Теперь к ней приходила больничная медсестра, стирала постельное белье. Бабушка целыми днями хрипела, но, когда тетя из кухни просила ее не шуметь, умолкала. И по-прежнему иногда выпивала ложку винсанто. Нижняя губа у нее отвисла. Тетя просила: «Мамочка, закрой рот, ты меня пугаешь». Бабушка закрывала рот, но через некоторое время губа опять отвисала.
* * *
Вокруг виднелось почти растворившееся в февральском тумане селение, оно еле заметно подрагивало, как будто стояло на болоте. Поля со снежными пятнами были колючими от жнивья, в канавах и вдоль стен сероватый снег ложился плотнее. Автобус выплюнул на площади меня одного. К мессе уже отзвонили, вокруг было пусто. Шагая домой, я встретил маму с моим младшим братиком, они мне не обрадовались. «Ступай туда, — сказала мама, — ступай в дом. Она умерла, знаешь. Сестра приготовит тебе кофе с молоком». Я заметил, что многие поглядывали на нас неприязненно. Прошел служащий мэрии, я с ним поздоровался. В эту самую минуту на мне, рыдая, повисла тетя, прямо посреди площади.
«Бабуля… бабуля», — еле выдавила она. На тете было черное траченное молью пальто, которое она надевала по воскресеньям, на голове — коричневая беретка. «Она там одна? Дай мне ключи от дома». Тетя вытащила из кармана большой тяжелый ключ и вручила мне. Воздух никак не мог протиснуться в грудь, волосы из-за сырости слиплись. Тем не менее, направляясь к стоящим в переулке домам, я не думал о покойной бабушке. Возможно, я больше не любил ее так, как когда тайком читал новену[30], умоляя Господа позволить мне умереть вместе с ней. Ноги совсем промокли, снег налип на ботинки даже сверху. Потом я увидел дверь бабушкиного дома. Ключ проворачивался в замочной скважине, знакомый звук отдавался эхом в кухне. Ключ все проворачивался, не решаясь отпереть. В кухне было темно, хотя уже пробило восемь. Меня поразил царящий там непривычный порядок. На столе было пусто,
