шезлонге, в серых глазах сохранялся нездоровый блеск. Спустя некоторое время он пришел в себя. Джакомо любил раскладывать пасьянс, утроившись под перголой. Ему каждый час давали лекарство, и он безропотно его принимал. Приносили целый яичный желток с лимонным соком — он выпивал, лишь бы не запрещали карточную игру. Постепенно с ним начали говорить о серьезных вещах. А потом он выздоровел. В училище. на покаяние под руководством духовного отца, он так и не вернулся: боялись, что он захочет присутствовать на всех службах и будет приходить домой еле живой, с тревожно бегающими глазами. Его отпустили, он тайком забрал с собой еврейскую грамматику, читал ее, нагнувшись над книгой, — в профиль вылитый Блез Паскаль. Увлеченные сражением, мы к нему не приставали. Но силы моих воинов слабели, постепенно нас окружали. Придется смириться с унизительным поражением, неприятель увенчает голову лавровым венком. Я предчувствовал это, когда мы обедали, и небо, отразившись в моем вине, стало до того мрачным, что пить я не стал. Ребята дрались всерьез. Кое у кого рубашки и штаны были разодраны, у многих на лице и ногах виднелись синяки, некоторые плакали. Но затем, несмотря на наши оклики, с победным видом они разбежались по долинам — ловить цикад, собирать листья причудливой формы, ссориться и вести переговоры, вырвавшись из-под нашей власти. Трудно будет опять собрать их вместе и отвести по домам. Внизу много каналов и обрывов, прудов, где собиралась вода, пролившаяся во время затяжных, тихих зимних дождей, которая в тени еще не высохла. Джакомо встрепенулся и резко отругал нас за то, что бросили детей без присмотра, пригрозил сам за ними отправиться. Я представил, как он бежит, подскакивая на длинных ногах. Но за детьми пошел другой наш товарищ. Я же остался с Джакомо, чтобы тот равнодушно выслушивал мои признания. Я побаивался его, потому что он хорошо знал философию, да и на пианино играл куда лучше меня.
* * *
Вот что я увидел, перелистывая книжку с иллюстрациями, книжку из церкви на Синем Холме[34]; я видел и читал все это про меня и тебя, Джакомо. Многое опущено в этом повествовании, ты изображен в нем марионеткой, которую дергают за ниточки, — на самом деле ты совсем не такой. Нет, ты никогда меня грубо не обзывал, никогда надо мной не насмехался. С другой стороны, я никогда тебя не понимал. Мне захотелось все рассказать, но тебе известно: мои рассказы — неправда, я вечно лицедействую. Ты разглядел во мне шутовскую породу, тщеславие, вырвал перья у вороны, прикидывавшейся павлином. Я могу только каркать. Что тебе сказать? Умолять поделиться мудростью, сделать и меня посвященным? Нет, сегодня я слишком тревожусь о детях, которых надо отвести к матерям, да и цикады оглушают. Вчера мы обнаружили много сухих крыльев цикад — ветер швырнул их на воду, а сегодня нашли собственные вчерашние следы, которые вели к воде. Цикады зовут меня. Тоже хочу стать глупой цикадой, сесть на древесную кору и стрекотать целый день на солнце, сплетничать обо всех, исповедоваться Богу, солнцу, всему вокруг.
Пока ты хворал, я не забывал про тебя. Плакал, когда наши буржуа радовались, что тебе плохо. Хотя, возможно, для тебя это было достойным испытанием. Ты смиренно выведывал у неба его тайны, мы же никогда не пытались выйти за границы человеческой природы, страдали напоказ.
* * *
Теперь ты сражен. Твои ровесники не хотели знать, что ты святой. Сперва они потешались над твоей добродетельностью, потом возненавидели ее, а теперь довольны. В конце концов ты поверил им, поверил тем, кто тебя окружал. Наверняка и тебе известно: подлинное живет мгновение, банальность — всегда. Так и свет — точка во мраке, который поглотил все вокруг. Но тебя терзают угрызения совести, ты знаешь, что твоя жизнь здесь, рядом, ждет тебя, ты выполнишь обещание, в этом я не сомневаюсь. В церкви на Синем Холме есть место и для тебя.
* * *
Нас застиг дождь. Ищу укрытие, задыхаюсь под пыльными бумагами, а по спине пробегает холодок. Ты остаешься на улице, что-то неразборчиво строчишь в записной книжке. Мне хочется говорить и говорить, но я только всхлипываю, все громче и громче. А ты похлопываешь меня по плечу, чтобы я успокоился.
* * *
Утром я был в городе и увидел, Джакомо, на «капители» твое изображение с нимбом. Ты стоял коленопреклоненный на горе, но до чего изменилась твоя фигура, ты был уже далеко-далеко. Тебе станет поклоняться целая толпа верующих, ты забудешь о том, что у тебя был друг, доверявший нелепые секреты. И правильно, что забудешь. Позволь мне молиться перед твоим образом — наконец-то подлинным, как я и мечтал. У меня болят зубы, все время болят. А потом я поднимусь на Синий Холм. Дождусь, пока мне на голову снова прольется дождь, делающий людей молчаливыми, стойкими. Буду стоять и глядеть на мельницы в долине — как они крутят лопастями, пока по дороге возвращаются домой похожие на муравьев рабочие.
Завершение сезона
День, вдали от которого меня не существует, внезапно возникает во всей очевидности — холмы, равнины, крестьянские дома, я вижу их, пройдя до конца нашу улочку. Вот я бреду по ней, сердясь на то, что под ногами сплошные камни, захожу в дом и обнаруживаю на полу, у самой двери, морщинистую нищенку; несмотря на мое появление, она не поднимает глаз и продолжает тихо бубнить молитвы. Зайдя в кухню, обнаруживаю всех в подавленном состоянии. Во мраке ярко пылает алое пламя. Отец, мать, дядя и тетя тем живее, чем больше их освещает высокий огонь. Остального не существует. Они толкуют о делах, которые, как всегда, идут скверно, в сердцах бранятся, вертятся, появляются и исчезают во мраке. Я не осмеливаюсь взглянуть на лица дяди и тети — скажу больше, я так их и не увижу. Мама молча шевелит горящие угли. Потом все успокаиваются, перестают кричать и попрекать друг друга. Раздается кваканье лягушек, у мамы текут слезы. Наше селение зовет нас. Но я так и остаюсь в кухне. Выйди я на улицу, там все походило бы на рождественский вертеп. Среди травы я бы обнаружил замерших в молитве гипсовых пастухов. Вырезанные из деревяшек женские фигурки. Зеркала воды среди мха, нет, настоящие зеркала — сверкающие, немного облезлые, а сверху — неподвижно застывшие четыре белые уточки из целлулоида. А еще дворец Ирода — фасад с нарисованными окошками, за которым ничего нет. Я
