разгуливающих по цветущим лугам. Но раскаленные рты облаков сразу же принимались выдувать песочные лучи — песок забивался в глаза, я брел на ощупь. Нет, мчался галопом на черном коне. Никогда прежде я не скакал на коне и не садился на коня, поэтому отчаянно вцепился в гриву. А еще я, бывало, бродил вдоль каменных оград, слыша посреди учиненного солнцем разорения, как курицы в широких, обрамленных бесконечными аркадами дворах злобно кудахчут, — воздух как будто пронзали острые шипы. Я переходил из тени в свет, из света в тень — всякий раз сердце сжималось, билось сильнее. На каждой двери висел желобчатый кинжал, на лезвии запеклась кровь. И тут под портиком начали громко зачитывать императорский указ. Глашатай в зеленом держал в руке развернутый свиток.
* * *
Мой дух держался в алых окровавленных краях раны в восковом теле. Между ее обожженных краев сочилась мутная жидкость. Я иссыхал. Это была самая настоящая смерть, которой умирают, а не смерть, с которой живут. Но я понимал лишь то, что лежало на поверхности, и, разумеется, видел не то. Чувства порой рождали ощущение бесконечной глубины. Я чувствовал, что еще способен чувствовать — снова и снова. Первые два кольца в цепи, которая будет тянуться вечно, до конца которой не добраться. Иногда я оказывался в царстве, где, впрочем, мне принадлежала далеко не вся власть. Мое сознание напоминало серебряный шарик, который все катится и катится по рулетке из двадцати четырех цветов: после каждого броска катится по-разному, всякий раз судьба запирает его в одном из двадцати четырех домов. И только мысли сшивали костюм Арлекина, окончательно рассыпавшийся на лоскутки. Мне не хватало отваги и дальше идти дорогой, которую, как казалось порой, я отыскал, — вполне достаточно было бесконечно спускаться и подниматься по ней. Возможно, в этом и был ключ к моей жизни. О чем я не мог сказать: любое произнесенное слово обернулось бы предательством. Слово связано с тысячами вещей, ради которых оно прозвучало и которых в нем самом нет, — фитилек, спрятанный под многими слоями свечи. Бесконечность: зубы кусали кислые зернышки огромного граната, несколько из них всякий раз ускользали. Я чувствовал, что мне суждено быть ведомым, хотя мне это не нравилось. И тем не менее всякий голос, последний из раздававшихся человеческих голосов, казался мне лучшим, мои слова приобретали его тембр, пока не раздавался новый голос. Во всяком лице мне виделось собственное лицо, во всяком законе — мой закон. Я погружался в горькую философию, которую такому глупцу, как я, до конца не понять. Я брел в тумане, не позволявшем видеть то, что далеко впереди, гасившем воспоминания за спиной. От прочитанных длинных книг оставались лишь перепутавшиеся названия, пустыня, пустота, которая глядела с упреком; от философских теорий — мудреные невероятные за́мки. Однако я умел придавать своей глупости форму, ее бесформенная часть все больше темнела, превращалась в поддельную глупость. Так я и брел в тумане. Даже под ногами стелился туман, налипал на подошву, как когда ходишь по снегу, поэтому я налетал на стены. Едва успевал уцепиться за ржавую решетку, увидеть чахлый сад или площадь, где не было даже голубей, окруженную жуткими безликими домами. Последнее воспоминание об услышанной музыке, которое я долго хранил в сердце и в ушах, таяло, стиралось, разлагалось, превращалось в нечто безвкусное — так бывает, когда долго держишь во рту сладость, которую перед этим долго жевал.
* * *
Пытаюсь разбудить сестру, заснувшую прямо на клавиатуре фортепиано, перед открытыми нотами канцоны Фрескобальди. Тщетно убеждаю ее: все, что он рассказывает, — неправда. Но его лицо склоняется к ее лицу, он ближе меня. Он уводит ее по обитому зеленым шелком коридору, и трепетная юная душа оказывается в церкви, где множество, тысячи окон, а пол колышется, каждый его камень постоянно меняет цвет. Наверху разнообразные птички порхают с жердочки на жердочку, словно в клетке. Ее душа отчего-то превращается в хищную птицу, взмывает ввысь, к самому своду, бьется нелепыми широкими крыльями в окна. Затем падает вниз — туда, где за стенами церкви бурлит праздник, на широкую площадь. Оказавшись на площади, где крики громкоговорителей терзают уши, среди уличных торговцев, она приближается к фотографирующему бедняков шарлатану. Но тот в самый разгар праздника вдруг собирает пожитки и уходит под всеобщее улюлюканье. Тут появляется господин в алом камзоле, с острой бородкой, какие носили в XVIII веке, с букетом сухих цветов, который он намерен преподнести даме. Однако от дамы остался лишь след духов, ведущий к тяжелым дверям небольшого палаццо. Затем выбегают шуты, принимаются выстукивать по голубым кружочкам барабанов тысячи диковинных истин, ноты выстраиваются в ряд, взлетающие искры превращаются в жемчужины на черном бархатном небе. Затем по улице на мессу шествуют туберкулезники. Мы смотрим из-за красной занавеси, как они рассаживаются на скамьях. Лица покрыты слоем инея. Следы болезни отчетливо видны: запавшие глаза и щеки, из-за которых лица покрылись морщинами, профили заострились, обозначились мускулы. Они сдувая прилипшую паутину, другие — с тихим смирением, словно сглатывая стоящий в горле ком. Третьи — словно пытаясь избавиться от чего-то, спрятанного в глубине истерзанных легких, чтобы осталась почти здоровая, чистая, красная плоть. Четвертые дрожат невыносимой дрожью, рождающейся где-то у самого сердца и мучительно прорывающейся в горле. В их глазах читается, что все они, даже когда священник поднимает Святую Чашу или Святую Гостию, ощущают лишь древо с множеством корней, благодаря которому они дышат, древо, проникшее во все их чувства и мысли. Забыв о нем на миг, они обнаруживают его подросшим, бдящим, будящим тишину их душ. Они в этом не признаются, но не могут не думать о нем. Мы переживаем за них, ведем себя вежливо, боимся ненароком напомнить о недуге. А они, даже если бы пожелали, не могут никого ненавидеть — у них не осталось на это сил, они просто слушают мессу. Потом подходят к саркофагу святой, лежащей в стеклянном гробу, — поклониться ей, попросить о милости.
* * *
А Господь, которого больше не узнать в Его творениях, уходит назад, как уходит назад небо, когда куда-то идешь или едешь. Рельсы корчатся, вагоны поезда несутся вперед, словно поддерживаемые силой ревущего по сторонам ветра, таинственно дрожат оконные стекла. Потом, в ночи, раздается грохот.
Это случилось в феврале
Бабушка расхворалась под Рождество. Тогда выпал снег, было холодно — все об этом только и говорили. Она легла спать, а наутро не встала. В бабушкиной комнате не
