видны были следы от ведер, которые там раньше держали. Рядом с очагом стояла дровяная плита, ею не пользовались: трубу забило сажей. До сих пор пахло бабушкиной кухней: керосином, плесенью, бумагой, — почти ничего не изменилось. Керосинка так и стояла на буфете, неподалеку от бабушкиного кресла, ее грелки, подставки для ног. Будильник тикал и показывал четверть восьмого. Через застекленную дверь во двор виднелся снег, сохранявший краски мусора до ужаса живыми. Там же валялись присыпанные снегом метла, солома, тряпки. За голыми деревьями стояла школа. А за ней — ничего: когда бабушка с тетей въехали в этот дом, дверь сверху заклеили зеленой бумагой, которую они все собирались отодрать. Такой же зеле ной бумагой обклеили дымоход. Там, наверху, над балками, над потолком лежала бабушка. Ее просили не стенать, и она больше не доставляла беспокойства, потому что была очень хорошая. Я медленно поднялся по ступенькам, по которым она столько раз с трудом вскарабкивалась. Со страхом вошел в ее комнату. В полутьме я различал бабушкины очертания под покрывалом — сухие, заострившиеся. Немного стянув покрывало, увидел бабушку.
Но не расплакался, стоя в изножье, как представлял до этого, — наоборот, мне как будто полегчало. Бабушки здесь больше не было. Передо мной лежала смерть, притворяющаяся бабушкой. Это было ее лицо, лицо смерти, под натянутой кожей угадывался череп. Бабушкино тело исчезло вместе с ее душой. Теперь она сосредоточенно молилась в пламени Чистилища, терпела страдания ради вечного блаженства, которое дарует Господь и в котором наши грехи тонут, словно брошенные в море камешки. Возможно, я обнаружу ее следы на снегу: накинув черную шаль, бабушка прошла двором и направилась нам навстречу. А потом потерялась, забыла дорогу домой…
Я закрыл смерти лицо покрывалом, до самого лба, но это был бабушкин лоб, ее знакомый лоб, ее виски, спутанные из-за болезни волосы. На соседней подушке лежало небольшое распятие. Я уселся на драный соломенный стул. Мне было одиноко — так же, как было одиноко ей, пока я не пришел составить компанию. Она как будто поднимала ко мне морщинистое лицо: «Ты тоже на меня сердишься?» Поднимала сложенные ладони с худыми костлявыми пальцами, обвитыми четками, и опускала их на живот. Молилась, молилась, заканчивая словами: «Ты, что превыше царей и престолов, не оставь меня по милости Твоей».
* * *
Когда в спальню поднялась тетя, по ее лицу было понятно, что она ожидает услышать слова утешения, однако я промолчал. Ей было жалко свою маму. Тетя показала хранящиеся в шкафу бабушкины вещи: нарядное платье из черного шелка, которое та давно не носила и которое, провалявшись в ящике, покрылось плесенью. Его хотели надеть на бабушку сейчас, после смерти, но медсестра заявила, что жалко такое платье, и бабушку обрядили в будничную одежду. Потом тетя показала мне заколку, которую дедушка купил в свадебном путешествии: картинка Венеции на оранжевом фоне. Еще она показала бабушкино обручальное кольцо, от которого почти ничего не осталось: кольцо жало, пришлось его разрезать. Других украшений у бабушки не было, кроме двух непарных сережек. Тетя отдала мне четки, которые бабушка сохранила, чтобы я вспоминал о ней — так же, как она вспоминала обо мне перед смертью. В молитвеннике она держала мою карточку, снятую, когда мне было десять лет, испачканную красными чернилами. Я предложил отрезать прядку волос; со слезами на глазах мы проделали это тупыми бабушкиными ножницами. Прядку отложили вместе с украшениями.
Пора было позаботиться о похоронах, об этом напомнил мой отец. В кухне толклись чужие — болтали, глазели, чтобы потом разносить сплетни. Кузен отправился в Канонику — узнать, когда удобнее устроить похороны. Потом он пошел заказать венок и в типографию — напечатать десять объявлений о похоронах. Мы, сидя дома, решали, кому их отправить: тете-монахине, несчастным Фугатти, которые жили в Милане. Оставалось восемь. Одно я забрал и спрятал в свой ящик, другие решили повесить в витринах магазинов. Часов в десять двое ребят притащили коробку с венком. Красивый венок из лиловых цветов с желтыми тычинками — когда его трогали, он поскрипывал, как будто в нем прятались лесные духи. На нарядной черной ленте было написано: ОТ СЕМЬИ. Мы утащили коробку в бабушкину кухню и водрузили на стол — она почти доставала до потолка. Мой братик расхаживал туда-сюда с довольным видом. Стучал башмаками по полу, ходил во дворе по самой грязи, был необыкновенно беспокоен и услужлив. Он взялся клеить гербовые марки на объявление о бабушкиной смерти. Предложил отнести одно подесте[31], но получил оплеуху. Потом по папиной просьбе пришел Кандидо. Стал отнекиваться: он не возьмется за гроб, у него и так много заказов, да и материалы нынче стоят немало. Тогда послали за Монкерой, тот сразу явился и вместе с папой пошел снимать мерки с бабушки. Монкера обещал, что назавтра гроб будет готов, выйдет даже лучше больничного.
Я уединился в столовой поплакать, потом вышел покормить кур, вспоминая, что бабушка нередко появлялась со двора — оттуда, где разгуливали куры. Свою наседку она держала вместе с нашими, и, поскольку жалела и не решалась зарезать, та прожила одиннадцать лет.
Прохлопотав целый день, к вечеру мы утомились. Розарий по усопшим прочитали в доме Терезины Ван — у бабушки не было света. Молились впятером. Тетя собралась всю ночь читать молитвы на кухне, одна, но к ней присоединилась наша дальняя родственница. Так, в слезах и разговорах о политике, они провели всю ночь. С огромным трудом развели огонь — не ради тепла, а чтобы не сидеть в темноте. Видно было вылетавшее изо рта облачко пара. Я пошел в последний раз взглянуть, что творится на улице, и вернулся в дом. Все мои уже спали. Похороны назначили на завтра.
* * *
Все это могло быть правдой. Но, сколь бы глубока ни была, она меня почему-то не трогала. В иные времена правдой для меня было то, что терзало, не давало покоя. Теперь же правда была верхним слоем, коркой. Я мог легко стряхнуть ее, избавиться от ее цепей. Видимо, сам Господь должен был подвергнуть меня жесточайшим мучениям, огнем уничтожить мою плоть. Только теперь я понял, почему единственное настоящее наказание в аду — пытка огнем. Как без огня, ведь он соединяет душу со стонущим телом, лишь из огня не вырваться. В душе, которая с каждым днем все холодела и каменела, одно осталось живым — нежелание уступать умиранию. Впрочем, это продлилось недолго, вскоре моя душа сдалась. Увидеть, как рушится большая
