часть прошлого, увидеть пришедшую в дом смерть с ее свечами и золотой бахромой — все это было правдиво тем родом глупой правды, с которой я играл, как мало что понимавшими ручонками играл с изображенными на старых открытках пейзажами и фигурками. Я мог наслаждаться собственными горестными чувствами, раскладывать их, упорядочивать, каталогизировать. Но все это было пародией на горе и жизнь. Я смотрел на бурю из-за плотно закрытого окна. Это не было жизнью. Возможно, останься я один, завтра все во мне переменилось бы, словно по волшебству, я бы сам себя не узнал: этот день превратился бы в воспоминание. Сегодняшняя свобода обернулась бы рабством у жестокого и смешного хозяина. Я не раз подозревал об этом, ждал этого. Совсем скоро мне обо всем расскажет весна, когда на прудах, над которыми сейчас витали ненужные тени, будут плавать желтые примулы, брошенные туда со скуки детишками.
* * *
Прозвонил первый колокол, люди проходили нашим переулком, останавливались у нашей калитки, жертвовали на поминовение усопшей, Дино все старательно записывал, мой младший брат помогал. Дино собирал и подсчитывал пожертвования. Потом папа позвал нас в последний раз взглянуть на бабушку.
Ее уже положили в белый еловый гроб — такой тонкий, что, казалось, развалится от малейшего толчка. Бабушка выглядела иссохшей, посеревшая нижняя губа снова отвисла.
Носовой платок раздувал карман юбки. Мы поцеловали бабушку в лоб, потом мужчины взяли крышку и привинтили ее к гробу. На крышке черной краской был нарисован крест, краска местами расплылась. Гроб перенесли в кухню, четыре женщины с закрытыми вуалью лицами встали по углам со свечами в руках. Потом из коробки достали подрагивающий венок. Когда дон Пьетро пришел дать благословение, началась суматоха: никак не могли вытащить гроб на улицу. В церкви некоторые хлюпали носом, но народу было мало. В алтаре служил дон Ансельмо — как будто ни для кого. Под сводами церкви, отгороженный рядами пустых скамей, его далекий голос то долетал до нас, то пропадал. Потом три служки, один из которых нес кадило, приблизились к нам вместе с доном Пьетро, стуча грязными башмаками по мраморному полу. Пели они без старания, фальшивя, расхаживая вокруг катафалка с надписью Praemia peccati mors[32] на белом фоне. Они молились на латыни, чтобы ангелы сопроводили бабушкину душу в рай. А на самом деле думали о том, что каждый за службу получит по двадцать чентезимо. Значит, брошенная ангелами бабушкина душа так и останется на огромной лестнице, ведущей к райским вратам и обдуваемой холодным сияющим ветром, будет пересчитывать прожилки на мраморных ступенях. Теперь, лежа высоко-высоко, в стоящем на катафалке гробу, бабушка выглядела важной. Я таких важных людей еще не видал. Прошел ризничий со старой сумкой, собрал милостыню. Тем временем дон Ансельмо, уже без облачения, выскользнул в дверь между нефом и алтарем, даже не взглянув в нашу сторону. Наверняка пошагает по улице, как всегда, насвистывая. Мы тоже вышли, за нами — несколько старушек. Брат вместе с мамой следил за похоронами, стоя в начале переулка. Папа отвечал на слова литании, я шел, опустив голову и стараясь не угодить в грязь. Кладбище, располагавшееся ниже, на северной стороне, было почти целиком засыпано снегом. Могильщик уже выкопал яму недалеко от центра. Вокруг встали те, кто тихо читал молитвы. Священник в последний раз благословил усопшую, гроб опустили на веревках. Он казался совсем крохотным. Благочестивые люди стали бросать на него горсти земли. Папа уже обсуждал с носильщиками, сколько им причитается. Начал накрапывать дождик.
Несколько фантазий
I
Калитка моего дома легко отворилась. Дверь тоже была не заперта. В кухне стояло приятное тепло. Знакомо, уютно потрескивало спрятанное в белой эмалированной плите пламя. В маленькое окошко виднелись серые поля, чуть поодаль — крутые холмы, гордившиеся тем, что скрывают просторные долины. Никого не было. Мама находилась где-то на заднем дворе, я бы услышал, как она идет, подзывая кур. Наверное, развешивала белье — белоснежные тряпочки разной формы, или, наоборот, снимала его — тяжелое, подмерзшее. И точно: курицы расхаживали туда-сюда, что-то клевали. Отца тоже не было. Не стучал топор, не кололи дрова…
Отец не утруждался тем, чтобы аккуратно складывать ровные поленья в сухом месте, под портиком, вот и сейчас он не тратил на это время. Наверняка сидел в столовой — выполнял срочный заказ, расписывал почетную грамоту. Вглядывался в готическую гравюру, задумчиво споласкивал кисточки в белых фарфоровых чашечках с мутной водичкой. Замечал, что ошибся. Аккуратно стирал, накладывал голубой рядом с золотом, зеленый — рядом с серебром, и все ради того, чтобы кто-то отметил эфемерное достижение. Дверь дрогнула — ее толкнули. Я неохотно двинулся вперед и заглянул в столовую, где было полно сухих цветов. На меня налетел кот — чумазый, нелепый, огромный, чуть с ног не сбил. Однако отца в столовой не было, его замещал автопортрет, висевший посередине стены и как будто говоривший: «Вот видишь, я тут». Лучше всего на автопортрете было выписано зеркало. Я вышел и закрыл дверь. Собрался уже спуститься во двор, позвать родителей, обойти всех знакомых — вдруг мама с папой у них. Но сухая трава во дворе пугала, я замер. Кот стал прыгать по стульям и мяукать — наверное, побаиваясь сумерек, просился на улицу. Сперва мрак сгустился над шкафами — я радовался, видя, что он забился туда. Но тут он начал расползаться, разрисовывать серым стены, наполнять туманом пространство между шкафами, стирать выпуклости, заделывать щели. А я едва успел прочитать в книжке все, что задали. Наверное, оба они, папа и мама, умерли в холодном погребе: отец — пока складывал дрова, мама — пока собирала в передник кукурузные кочерыжки, чтобы развести огонь. А вдруг их разлучили, они уже далеко-далеко? Отец внезапно уехал во Францию — чистить снег, даже записки не оставил; вместе с ним отправились петух-гастальд, курица-гастальдша, гусыня-аббатисса, утка-графиня да воробей-кузнец. Теперь все они чистят лиловый снег, заваливший французские дороги. А мама вернулась к себе домой, к своей маме, чтобы прислуживать жестоким братьям, у которых такой угрюмый взгляд. Или попала в рай и теперь развешивает сверкающее белье у каналов, которые тянутся вдоль цветущих персиковых садов. А потом бессильно наблюдает, как белье тает, капля за каплей, на жарком и горьком солнце. Кусты принимаются расхаживать, улицы храбро бросаются вниз, на дно бесплодных долин. Вдруг чья-то рука начинает рвать и разбрасывать ее белье. Обрывки превращаются в голубок, которых затягивает в золотой водоворот солнца. Лишь одна опускается
