на вершину горы. Мама зовет на помощь папу, а тот не отвечает, он сосредоточенно выполняет заказ, украшает листы бумаги — почетные грамоты для знатных и богатых ангелов, они вручат их Богу на юбилей его коронации.
Огонь перестал ворчать, я засуетился у плиты. Охваченный неизбывным горем, поджарил на сковородке яйцо. Я видел только кончики своих пальцев, а потом кусочки, которые глотал через силу.
Я забыл прочитать вечерние молитвы и уснул.
II
Еще вчера пейзаж казался вылепленным из глины. Мы и не заметили, как скульптор расплавил свое творение, прошелся по нему огромным молотом. Помню, как он громыхал всю ночь. На лугах расцвели колючие стальные цветы[33], по ним пробегает ветер — нет, электрический ток, летят искры. Беда несчастному, которого затянет в водоворот и унесет неизвестно куда. Множество осколков и обрывков рассыпаны по земле; холмы предстают в своей наготе — их просто слепили, как дети забавы ради лепят из теста. Небо — надутый голубой парус. Флаг, который то хлопает, то повисает, уступая место другому, потом третьему, четвертому, — все разных цветов. Но если смотреть из-за стекол веранды, там, вверху видно лишь наполняющую небесный свод извечную воду. А вечером я увижу огромный щит Бога с серебряными заклепками созвездий. Вся наша радость написана на нем — причудливый узор, творение того, кто украсил щит, вспоминая увиденный сон. Ты пойдешь вдоль рек, их мелодиям тебя не спасти. Вода подскажет первые слова стихотворения, первые ноты темы, но затем ускользнет. Ты будешь тщетно придумывать продолжение, в конце концов сердце сдастся. А потом? Потом с далекого горизонта примчится настоящий ветер. Мы, такие маленькие, прячущиеся за углами, за стенами, уже слышим его. Мы спешим внутрь, а он уже гоняет пыль в клуатрах. Заходит, предупредив нас об этом, грозно хлопнув дверью. Резко. Глупыш остался снаружи. Наверняка это один из потерявшихся маленьких духов. А на вершине самой высокой горы король наблюдает, как на хрустальных конях проезжают тесными рядами его воины. Им предстоит прогнать темнеющую вдали армию облаков. Предчувствуя опасность, облака поддаются смятению, возникает переполох. В ожесточенной битве смешиваются все флаги. Облака сопротивляются из последних сил, но терпят поражение, бегут. Ряды воинов истончаются, фигурки словно сплетены из шелка, но всадники уже сменили обличье и уносятся далеко-далеко, к солнечное царство великого господина. То там, то здесь поблескивает острый наконечник копья. Ветер одержал победу, король поздравляет своих солдат. Лишь бежавший с поля боя маленький дух остался у нас во дворе, спрятался за колонной. Он замечает молодого священника, расхаживающего туда-сюда по двору и читающего молитвенник. Подкрадывается сзади, хлопает по плечу. И быстро убегает, прыская от смеха среди пыли. Священник оборачивается, но не бросает чтение.
Теперь он болен, ставни в его комнате затворены. По коридору разносится запах кофе и лекарств. Болезнь серьезная — воспаление легких. Тянущийся к его окну вьюн еще не расцвел. Вчера приходил епископ, всех благословил. Хотя ветер улегся, по-прежнему пахнет кофе и лекарствами. Ты думаешь о бледном молодом священнике, лежащем под грудой одеял. Солнцу не проникнуть в его комнату. На тумбочке, рядом с лекарствами, требник, который он давно не открывал.
Мне говорили, что у изголовья дежурит его мать — старушка, одетая как крестьянка. Ей не сказали, что болезнь может его убить.
На его похороны я не пойду.
III
Мы шли по стене, слева и справа открывалась пропасть. Внизу лежал бычий рынок, откуда доносилось мычанье. Все бурлило, смешивалось, у ворот рынка и снаружи, на голой равнине, виднелись стада — животных выстраивали нестройными рядами, малюсенькие человечки бегали туда-сюда с длинными палками. От хождения по стене меня охватило беспокойство. При этом я был не один, за мной шли люди с кривыми рожами — не страшными, а мерзкими. Потом стена повернула, вид на рынок изменился. В конце этого отрезка стены виднелась дверца цвета кофе с молоком, ведшая на средний этаж высокого, уходящего глубоко в землю здания. Тем временем небо стало пугающе пустым и голубым — и в нижней части тоже, как будто отражаясь в зеркале.
Тут я услышал последние аккорды симфонии и, дрожа, толкнул дверь. Я очутился в капелле: низкие своды. их коричневые ребра обильно расписаны золотом. Стены такого же мрачного цвета — какой странный выбор. Сверху свисали светильники, но и лившегося из алтаря света было достаточно. Вдоль стен — скамьи, на них — коленопреклоненные мужчины в черном одеянии с белым воротничком и красной шапочкой, как у священнослужителей. В пресвитерии играл оркестрик — такие выступают в кафе. — музыканты в белом держали длинные серебряные инструменты. У исповедален толпился народ. Когда я вошел, все о чем-то шептались, никто не показал, что заметил меня. Потом оркестрик заиграл популярную песенку. При этом музыка совершенно преобразилась — у всех на лицах было написано, что они растроганы. Мое сердце тоже пронзило острой болью, которой я прежде не испытывал. Трубы тянулись ввысь. По щекам у мужчин в красных шапочках текли крупные слезы; музыканты, подчиняясь ритму, порывисто двигались. Внезапно на высокой ноте музыка умолкла. Раздались долгие, путающие аплодисменты. Все вскочили со скамей и простерлись на полу, перед алтарем. Потом начали обнимать и целовать музыкантов. После возни снова воцарилось спокойствие. Ризничий отодвинул занавески на двойных окнах, в капеллу хлынул бледно-голубой свет. Затем ризничий, словно тень, стал расхаживать по капелле и осторожно тушить свечи длинным гасильником. Все уснули — бесстрастные, окаменевшие. А ризничий напевал: «Пусть никогда зарею драгоценной…»
Письмо к Джакомо
Джакомо лежал на траве в тени груши и учил грамматику иврита, чтобы читать Ветхий Завет. Мы же, отложив книги, поделили пополам шайку детей, ходивших за нами хвостиком, и решили устроить сражение. Наконец-то мы могли воплотить мечту стать императорами. Местность как нельзя лучше подходила для стратегических операций: в густом кустарнике легко спрятать войска. Дети рвались в бой, мы строго-настрого запретили им брать палки и плетки, но все уже вооружились до зубов. Нам соорудили по трону, с которого мы обращались к подданным и отдавали приказы. Чтобы отличаться от врагов, мои солдаты повязали на руку платок. Но Джакомо не должен был оставаться в одиночестве. Я увидел, как он идет мне навстречу совсем седой, — волосы мгновенно потемнели, он не хотел меня напугать. Нагнувшись к его уху, я признался во всех дурных поступках — он выслушал с холодной улыбкой. Но сам не стал со мной откровенничать…
После болезни я снова увидел Джакомо во дворе: он сидел в
