надо же!
Бьянка улыбнулась.
– В моей дочке всегда было что-то особенное.
– Охотно верю.
Ребекка хотела вернуть фотографию, но Бьянка покачала головой.
– Оставь у себя, пожалуйста. У меня таких много. Сначала я их десятками раздавала, но уже где-то с год никто даже не пытается мне помочь. Все только отмахиваются: мол, сколько можно докучать людям? Ты не представляешь, с каким трудом я заставила себя с тобой заговорить. Начальство будет недовольно, если узнает. Но я должна была попробовать. Не могу же я забыть собственную дочь только из-за того, что прошло уже два года…
Голос Бьянки снова прервался. Глаза на этот раз остались сухими.
– Твоему начальству я, разумеется, ничего не скажу, – пообещала Ребекка. – Но и чем помочь, если честно, тоже не знаю. Сандра, перед тем как исчезла, жила здесь, в Гессене, а я работаю в Гамбурге. Даже если б я могла убедить коллег возобновить расследование, это было бы не в их компетенции.
– Вот как… Я не знала, что ты из Гамбурга, – разочарованно произнесла Бьянка и, повесив голову, принялась теребить уголок розовой скатерти, постеленной поверх белой.
– Вот как мы поступим, – сказала Ребекка, которой невыносимо было видеть боль этой в общем-то незнакомой женщины. – Я вернусь на работу и посмотрю, есть ли в стране другие похожие случаи. Если есть, то это может ускорить дело.
– Правда? – Во взгляде Бьянки снова появилась надежда.
– Я постараюсь, но обещать ничего не могу.
– Конечно… Это понятно. Ты и не должна. Но я рада любой помощи, какую удастся получить.
– Только у меня есть одно условие, – заявила Ребекка.
– Какое?
– Пусть Олег все-таки сделает мне массаж. Он ведь здоров, верно?
Бьянке ничего не оставалось, кроме как засмеяться.
– Да. Идем, я провожу тебя к нему.
11
– Я целый день одна, а тебя носит черт знает где!
– С тобой же была сиделка, – возразила Сабина.
– Эта русская грымза меня не выносит, я ее тоже. Обо мне должна заботиться моя дочь, а не какая-то совершенно посторонняя женщина.
– Мама, я не могу целый день сидеть дома.
– Почему? Ты же все равно не работаешь.
Виола, присутствовавшая при этом разговоре, сразу поняла, какую боль причинили подруге последние слова. Та поджала губы, пытаясь проглотить обиду.
Девушки зашли к Сабине домой пару минут назад. Долгий шопинг-тур по центру Гамбурга очень утомил Виолу. К тому же страх до сих пор не отпускал. Бина пыталась успокоить ее, но почти безуспешно. Она не знала, кто оставил в примерочной фиолетовые трусики и действительно ли кто-то шептал ее имя или ей просто показалось. Так или иначе, после этого эпизода у нее окончательно пропало желание делать покупки.
– Как ваш диализ? – спросила она, чтобы разрядить обстановку.
– Что значит «как»? Кровь втекает и вытекает. Можно подумать, бывают варианты! – съязвила мать Сабины. – Скажите лучше, где вы-то были. Опять тратили деньги, которых у вас нет, на шмотки и косметику?
Бина прервала эту тираду.
– Тебе что-нибудь нужно? – спросила она.
– Да. Новая почка. И дочь, которая будет обо мне заботиться.
Сабина покачала головой, закрыв глаза, а когда она их открыла, Виола заметила в ее взгляде перемену.
– Знаешь что, мама? С меня достаточно. Я больше не могу это терпеть!
Она схватила оба пакетика, которые принесла; в одном из них лежали диски с новым сезоном любимого сериала матери. Сабина заплатила за них тридцать евро, хотя с деньгами действительно было очень туго.
– Виола, мы идем к тебе! – объявила она и, не дожидаясь ответа, вышла из квартиры.
На секунду замешкавшись, гостья поймала на себе озлобленный взгляд шестидесятилетней хозяйки и тихо сказала:
– Не беспокойтесь, я верну ее вам в целости и сохранности.
Агнесс Шольц не проронила ни слова и не ответила на улыбку девушки. Виола по-настоящему не знала маму своей подруги. До сих пор они только здоровались и прощались. Тем не менее трудно было представить себе, чтобы эта женщина не просто сгоряча сказала дочери такие жестокие слова. Каждая мать любит своего ребенка и желает ему счастья!
Смущенная неприветливостью фрау Шольц, Виола следом за подругой вышла на площадку. Сабина, ничего не говоря, быстро спустилась по ступеням. Только на улице она остановилась, сделала глубокий вдох и сглотнула слезы.
– Твое предложение еще в силе? Могу я немного пожить у тебя? – спросила она.
– Конечно.
– Две-три ночи. Хочу показать ей, что со мной так нельзя.
– Живи сколько угодно.
Сабина обняла Виолу. Пару секунд они так и стояли – близкие подруги, привыкшие делить и радости, и огорчения. Виола почувствовала, что Бина дрожит. Отважная маленькая силачка, которой все всегда было по плечу, которая никогда не сдавалась… и вдруг дрожит! У Виолы больно екнуло сердце.
– Ну ладно, – сказала Сабина и, шмыгнув носом, отстранилась. – Идем, посмотрим какой-нибудь ужастик.
До дома, где жила Виола, было недалеко. Садиться в автобус или спускаться в метро девушкам не пришлось. Сабина энергично зашагала по улице, выпятив подбородок и расправив плечи. Глядя на нее сейчас, Виола невольно вспомнила то время, когда они вместе учились в гимназии. Они понравились друг другу с первого дня знакомства. Прямота Сабины произвела впечатление на довольно-таки сдержанную Виолу, которая, впрочем, сразу поняла, что в глубине души эта смелая девочка очень ранима. В тех редких случаях, когда ей требовалась поддержка, она искренне, с открытым сердцем говорила об этом, и слезы лились рекой. Виола знала, что вечером так и будет. Сабина пока еще держалась, но ее терпение было уже на исходе. Очередной выпад матери оказался слишком болезненным.
Войдя в подъезд, Виола открыла переполненный почтовый ящик, из которого торчали бумажки. Ее дожидались три письма в серых конвертах с окнами (явно официальные – наверное, счета или налоговые уведомления), ну и, конечно же, ворох рекламных листовок.
– «Food2You»…[4] Классно! – Виола сунула Сабине большой флайер службы доставки. – Закажем что-нибудь, а то я проголодалась.
12
Нет ничего тоскливее вечеров в санатории. Ребекка ненавидела скуку и была от природы неспособна смотреть телевизор в неограниченных количествах. Пожалуй, она могла бы пойти на свидание с одноногим Казановой и зажечь с ним на ближайшем танцполе, но вряд ли он был хорошим танцором, который умеет вести даму в инвалидном кресле.
Кресло, кстати, Ребекка называла Иваром – как сосновый стул из «ИКЕА», хлипковатый для сидения, зато незаменимый в качестве подставки для цветов или вешалки для одежды. В гамбургской квартире Ребекки было несколько таких.
Когда Ивар пустовал, ей всегда казалось, что ему грустно. Они срослись друг с другом так, как только могут срастись человек и
