пытаясь его утешить, нашептывает заговор на своем змеином наречии. Выглядываю в коридорные потемки: «Мишка, привет! Опять болеешь? Наверное, простыл?», она заблуждается, ведь считает, что мальчик болен сезонным обострением, простудой или очередным детсадовским вирусом, но мальчик болен предопределением, он уже стал жертвой судьбоносного механизма, и нельзя ничего исправить… Она утаскивает Мишку в логово и чешет два продолговатых шрама на правом виске; тени соскальзывают со стены, щелкает выключатель, и я остаюсь в одиночестве, распластавшись на раскладушке, и наблюдаю за потолочными трещинами, за черным итакийским небосводом, усыпанным звездами.
* * *
Он любил крымское вино и одеколон «Красная Москва», и нам не довелось познакомиться ближе, потому что он скончался зимой накануне нашей свадьбы, окоченел, не добравшись до теплотрассы, свалился в сугроб и лежал с вытянутой рукой – бывает, просыпаешься с какой-то мыслью, так и теперь, и мальчик-левша уже гладит щетинистые щеки, и шепчет: «Пап, ты спишь?»
– Пап, ты спишь? – Стоит возле раскладушки, а мамба гремит кастрюлями, включает газ, накрывает на стол (две расписные тарелки, две вилки, две чашки).
– Сплю, – отвечаю, а сам поднимаюсь и готовлюсь, что вот-вот – и богиня Афина-Паллада вылезет из трескающейся головы; нескончаемые гомеровские корабли сели на мель, истощенные гребцы умирают от жажды.
В телефоне толпятся оповещения, в том числе от сотрудников университета, прямиком из ресторана «Союз», веселые и шутливые сообщения на древнегреческом и советские анекдоты, изложенные гекзаметром – «А давайте, Михаил Евгеньевич, повторим в следующем году?..», «Кто уехал после гаудеамуса, не видели шапку?» – и далее, далее – затем прочитанное сообщение от нее с просьбой забежать в аптеку на обратной дороге. Но бездействие и повиновение – лучшее лекарство, женщина.
– И когда ты уже поменяешь лампочку в подъезде? Мишка на днях навернулся, кровь из носа пошла, – отстраненно и холодно ужалила, не поворачиваясь.
– Не знаю, – говорю и выхожу, вспоминая, какие раньше были истерики; «По-твоему, нормальный мужчина так поступает?», а мне приходилось отшучиваться: «У меня не было никогда отца. Что ты хочешь? У меня полностью женское воспитание».
В нашей единственной комнате, которая и супружеское ложе, и детская, заставленная игрушками, и гостиная с угловым диваном и небольшим телевизором, еще не заправлена постель, повсюду разбросаны вещи и пустые картонные коробочки от таблеток, и книга «Мифы Древней Греции», подаренная мальчику на пятилетие, лежит возле подушки. Он интересовался подвигами Геракла и теперь прошмыгнул, завалился на кровать и листает, озираясь по сторонам: мамба была против такого выбора. «А у меня тридцать шесть и девять. А ты тоже заболел?»
– А у меня тридцать шесть и девять. А ты тоже заболел?
– Нет.
– А ты ученый? Так мама сказала.
– Ну, можно и так сказать. А почему ты спрашиваешь?
– Ты знаешь, кто такой Тиресий? Вот. – Ткнул пальчиком в разворот. – Он сильный?
– Нет, но очень умный. Это прорицатель, оракул. – Это как?
– Ну, он может предугадывать будущее.
Посыпалась мелочь, зашуршали трамвайные билетики, она вывернула карманы и запустила стиральную машинку.
– Он все-все знает?
– Ну да.
– Понятно… Тиресий бы не навернулся с лестницы, да? – Мальчик дотронулся до отекшей переносицы. – Знал бы, что плохое случится.
Тиресий бы ничего не сделал; таковы непреложные законы ойкумены.
Желудок сворачивался от вчерашних похож дений; хотелось выпить чего-нибудь горячего, и я вышел из комнаты; повсюду были разбросаны скомканные бумажные соцветия, и моя возлюбленная кобра извивалась над кипами штанов, носков, детских колготок. Я наклонился, чтобы собрать выброшенные чеки – «Сразу нельзя выбросить?», ужалит, но за годы совместной жизни у меня выработался иммунитет к змеиному выделению, спокойно говорю: «Нет», возвращаюсь на кухню, в холодильнике оставался куриный бульон и мамины котлеты, самое время избавиться от утренней тошноты.
Почему женщины со временем превращаются в рептилий? Некоторым, конечно, удается сохранить человеческий облик – жене профессора И., например, она по-своему обворожительна, красива, интеллектуально развита. Как-то пришел раньше положенного, почему-то не открыл дверь, не вставил ключ, стал прислушиваться и подглядывать, и увидел каштановые локоны Артемиды или Афины, изумительно высеченное, слаженное тело и лыжи, стоящие поодаль, и лыжные палки; она каталась по университетской роще, красавица, принадлежащая пожилому везунчику. Мне бы никогда не хватило смелости войти; потом вломились студенты, я отпрыгнул, красный, пристыженный, поверженный ахейский воин, потерявший щит и достоинство, змееобрученный, змееудушенный. Нет, неприступный Илион никогда не откроет священные врата, и морские змеи утащат меня вместе с детьми Лаокоона в чернеющие глубины… Не судьба.
Головная боль; рассматривал маленькие буквы на чеках, чтобы отвлечься; хлеб пшеничный, крымский лук, молоко – и взгляд неожиданно соскользнул, как с оледенелой ступени, – лампочка светодиодная, двадцать ватт, цоколь Е двадцать семь, одна штука, сто двадцать рублей… Гребцы неожиданно воспрянули, на кораблях началось движение; вспомнился «Союз», молчаливый таксист, потом заметенные улицы, магазин и стеклянная головка, спрятанная в кармане куртки. Будничные пророчества смолкли, я ничего не видел и ничего не знал… «Ты куда?» – спрашивает, только по-настоящему, не в голове; а я натягиваю тугие ботинки, смеюсь: «Мишка, теперь не навернешься!»
Сквозняки гуляют между лестничными клетками, словно ахеронские призраки, и мы стоим в абсолютной темноте, пахнет капустой и одиноким мусорным пакетом, забытым под лестницей; перегоревший светлячок отмучился, не мигает. За ее спиной световое лезвие нарезает пространство; это выглядывает мальчик, интересуется происходящим.
– Ну, так что? – Лена стоит, скрестив руки; в студенческие годы она была Еленой Прекрасной. Незамысловатое любовное прозвище.
– Я лампочку… купил. Вот.
Вывернутый карман выплевывает осколки. Вспомнился ресторан «Союз», молчаливый таксист – и прочее, прочее, – и еще гололедица, падение, твердый сугроб и вытянутая рука, и хруст, и нескончаемые гомеровские корабли, опрокинутые штормом…
Она молчала. Тиресий бы ничего не сделал.
Игорь Шумов
Руководитель музыкального лейбла «Ниша». Номинант премий «Фикшн35» (сборник «Тельце», последний сезон), «Лицей» (роман «В мире животных (и немного людей)», 2023). Публиковался в журналах «Фальтер», «Прочитано», «Русский динозавр», «Вернике и Брока́» и др.
Сорока
Таял снег, плыли кленовые крылатки. Как зараза, дети разбрелись по району, и главное столпотворение было у магазина.
Из школы бежали старшеклассники, раскрывая пачки сигарет на ходу. Затем ребята помладше с чипсами и шоколадками. А за ними – толстяки-ботаны, одетые кое-как: распахнутые куртки, мятые футболки с персонажами видеоигр.
Они топали по асфальту, жуя жареные пирожки, и обсуждали, как здорово вчера рубились по Сети. Оставались еще минуты до конца перемены. Свернули за дом, где старшеклассники курили и мешали коньяк с бутылочным чаем. Прошли мимо.
Но у калитки школы троица остановилась.
На горке тающего снега, из-под которого виднелись
