Читаем без скачивания Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

на набережной Мойки, правнук генерал-аншефа Абрама Петровича Ганнибала поэт Пушкин снимал квартиру вместе со своим семейством.

Спустя пятнадцать минут они были на месте. Правда, войти в дом так и не поспели. Едва они отпустили извозчика, из дверей вышла высокая стройная дама в соболиной шубке и со светлой вуалью на лице.

– Однако, – сказал Аминин, провожая даму взглядом, – не госпожа ли это Пушкина собственной персоной? Как говорил знакомый поэт: а что же делает супруга одна, в отсутствие супруга?

Дама села в экипаж, кучер дернул вожжи, и карета покатила прочь.

– Куда это она? – сказал Терентий, провожая глазами экипаж.

– Вот ты и узнаешь, – усмехнулся надворный советник.

Помощник стал озираться в поисках извозчика, но Феликс Васильевич запретил ему преследовать даму на извозчике, сказав, что нужно быть как можно более незаметным.

– Незаметным? – возмутился Терентий. – По-вашему, я буду незаметным, если помчусь по улицам с лошадиной скоростью?

– Ты понял, о чем я говорю, – холодно отвечал надворный советник. И, смягчившись, добавил: – Я полагаю, далеко бежать тебе не придется. Едва ли Наталья Николаевна поедет дальше Зимнего дворца…

Глава четвертая. Чужая жена

Его императорское величество Николай Первый стоял в парадном зале Зимнего дворца и любовался собственным портретом кисти крестьянского художника Александра Полякова. И хотя портрет был писан крепостным человеком, он, как казалось императору, очень точно передавал человеческую и историческую суть самодержца.

Задумчивую мягкость во взоре, доброту, глубину, философичность и вместе с тем готовность выступить из сумрака под сияющие лучи мировой славы, не уступающей, а паче того и превосходящей славу старшего брата его Александра, славного усмирителя корсиканского чудовища Буонапарте, – вот что, по мнению Николая Первого, выражал сей портрет.

Его величество так увлекся лицезрением себя самого, словно совершенно забыл, что за спиной его, потупив очи, стоит Наталья Гончарова. После замужества, конечно, вернее было звать ее Пушкиной. Но императору нравилось думать, что эта ослепительной красоты женщина все еще свободна и никому не принадлежит. У русского царя была слабость – ему хотелось, чтобы все женщины мира принадлежали ему одному. Слабость понятная и простительная. Более того, слабость эта присуща многим мужчинам не августейшей крови и даже вовсе не родовитым.

Не то чтобы Николай Первый не любил свою супругу Фредерику Луизу Шарлотту Вильгельмину, в крещении Александру Федоровну. Нет, само собой, он любил ее, уважал и высоко ценил ее ум. Но, кажется, тот же Пушкин говорил, что, если дома человека каждый день ждет обед, это не значит, что ему теперь и в ресторацию не ходить. Для тех, кто не воспаряет умом до императорских высот, разъясним, что сия аллегория означает следующее: любящая жена – вовсе не препятствие к тому, чтобы обращать благосклонный взор на других женщин.

Увы, один из могущественнейших людей на земле не мог поддаться и такой простительной слабости – приходилось ограничивать себя даже в фаворитках. И это понятно: что сказали бы подданные, когда бы император Всероссийский, царь Польский и великий князь Финляндский приударял за каждой понравившейся ему женщиной, словно племенной жеребец?

Отступив на шаг от картины, самодержец повернулся к Гончаровой. Взгляд его скользнул по лицу Натальи Николаевны, по длинной шее, безукоризненным фарфоровым плечам, опустился к шелковому светло-персиковому платью, вернулся обратно к лицу. Гончарова все еще не поднимала глаз – и не только от робости перед его величеством, а и потому, что стеснялась: очаровательные глазки ее слегка косили. Впрочем, по мнению многих, это только добавляло ей пикантности. Так же казалось и царю, однако делать комплимент ее глазкам было бы не вполне комильфо[6]: все же он не уланский офицер, а она не белошвейка. Поэтому комплимент его прозвучал несколько сдержаннее, чем хотелось бы ему самому.

– Сударыня, вам очень идет это платье, – галантно проговорил император. Государь во всем стремился не отстать от своего покойного брата Александра Первого, в том числе и в куртуазности, чем, разумеется, пленял сердца не только дам, но и всех своих подданных, – так, во всяком случае, говорили ему придворные.

– Ваше величество. – Гончарова очаровательно зарделась и присела в глубоком реверансе.

Хороша, ах, как хороша! И ведь это уже не юная барышня, а матрона, мать четырех детей. Правда, некоторые полагают, что женщины по-настоящему расцветают только после родов. Ну, это, верно, зависит от женщины: красавица – всегда красавица, но красавица юная всегда предпочтительнее зрелой женщины. Правда, Пушкина еще достаточно молода, всего двадцать пять лет. Достаточно для чего? – спросите вы. Ах, это бестактный вопрос, и уж никак не следует задавать его русскому царю: в таких случаях надо ухватывать суть самому, без разъяснений.

Гончарова молча ждала, когда заговорит его величество. Она как будто смущена была взором императора, в котором читалось столь явное восхищение, что, окажись тут императрица Александра Федоровна, даже она при всем ее уме и выдержке могла бы возревновать.

Император не отказал себе в удовольствии немного продлить волнующую паузу, затем взгляд его стал озабоченным и, как копье, вонзился в бедную женщину.

– Сударыня, – проговорил он значительно, – выслушайте меня и отнеситесь к тому, что я вам сейчас скажу, со всею серьезностью.

Голубая жилка на лебединой шее Натальи Николаевны дрогнула, и вся она затрепетала, словно птичка в когтях кота.

– Да, ваше величество, – сказала она чуть слышно.

– Сударыня, – продолжал он важно, – смею думать, что вы достаточно меня знаете. Компасом моим всегда служила моя совесть. Я иду прямо своим путем и исповедую простые и благодетельные жизненные правила. В остальном же во всем полагаюсь на Бога и хочу, чтобы так делали и добрые мои подданные.

Сказанные слова чрезвычайно понравились самому самодержцу. Он хотел, чтобы подданные чтили в нем благородную простоту и отнюдь не считали ее фельдфебельской прямолинейностью, как у отца его, светлой памяти Павла Первого, то ли шарфом задушенного, то ли пристукнутого табакеркой, словно случайно забежавшая в дворцовые хранилища мышь.

Нынешний помазанник Божий старался вести себя демократично и даже, отправляясь к императрице, говорил окружавшим его придворным: «Иду к своей бабе». Манеры такие отнюдь не фраппировали общество. Приблизительно так выражались все аристократы, а звать жену супругой считалось моветоном, позволительным лишь малограмотным мещанам.

Гончарова, слушая Николая Первого, стояла неподвижно, потупив взор. Голос императора набрал силу и вместе с тем зазвучал как-то особенно вкрадчиво.

– Позвольте сказать, сударыня, что я всегда любил вас и люблю сейчас…

Наталья Николаевна вздрогнула, как от удара плетью.

– Да, – продолжал император лукаво, – любил и продолжаю любить совершенно искренне, как очень добрую и умную женщину. И нынче я хотел бы поговорить с