Читаем без скачивания Барон Аминин и смерть в маскараде - Василий Загорский

– Благодарю, государь, – вашими молитвами.

После этого Бенкендорф умолк и, судя по всему, не собирался продолжать. Император посмотрел на него несколько удивленно.

– Итак? – сказал он. – Что за дело у тебя?

– Идя к вам, я встретил госпожу Пушкину, – не отвечая на вопрос прямо, проговорил глава Третьего отделения.

– Да, мы с ней беседовали об искусстве, – сухо кивнул император.

– Прекрасная женщина, – елейно сказал Бенкендорф. – Умна, красива, благонравна.

Император пожал плечами: пожалуй, и что же дальше?

– Однако есть у нее один недостаток, – продолжал граф.

– Какой же? – Казалось, царь был несколько удивлен.

– Она замужем, – как-то странно улыбаясь, проговорил Бенкендорф.

Император посмотрел на него так, что улыбка сама собой сползла с лица графа.

– Вот так недостаток, – хмурясь, проговорил самодержец. – Так ты того гляди и в моей бабе начнешь недостатки искать – она ведь тоже замужем.

Под «бабой» его величество разумел императрицу Александру Федоровну, как шутливо звал он ее иногда.

– О, ваше величество, тут все дело в том, какой муж, – загадочно произнес глава Третьего отделения. – Вы, государь, разумеется, вне подозрений, а вот камер-юнкер Пушкин – совсем другая история.

Император, слегка нахмурясь, спросил, чем же так подозрителен графу поэт? Бенкендорф отвечал, что подозрителен он в первую очередь своими знакомствами. Удалось выяснить совершенно точно, что в друзьях у Пушкина числятся опасные заговорщики.

Царь досадливо поморщился.

– Если ты опять о декабрьском бунте, так это, во-первых, дело прошлое, во-вторых, с Пушкиным мы о нем давно уже объяснились.

– Нет, ваше величество, я о другом тайном обществе, в коем господин Пушкин изволит состоять уже не один год и коего целью является свержение не только российского императора, но и всех августейших особ в Европе.

Император поднял брови.

– Что за общество такое?

Бенкендорф помолчал секунду, потом улыбнулся загадочно и сказал:

– Слышали вы что-нибудь про масонскую ложу «Овидий»?

– Не слышал и слышать не желаю, – с раздражением отвечал царь. – Я знаю, батюшка мой благоволил к масонам, однако брат мой разогнал этих плутов и воспретил их деятельность в Российской империи.

Бенкендорф возразил, что тайные общества оттого и зовутся тайными, что действуют скрытно и вопреки всяким законам. Сколько их ни разгоняй, они всё собираются вместе, как тараканы, только вреда от них гораздо больше, чем от любого инсекта.

– При чем же тут Пушкин? – Государь заложил руки за спину, что всегда было признаком его неудовольствия.

Бенкендорф отвечал, что Пушкин, будучи совсем молодым человеком и находясь в Кишиневе, вступил в чрезвычайно опасную масонскую ложу «Овидий».

– Ах, в те годы это была мода, – с раздражением отвечал император. – Кто только куда не вступал. Ты, кстати, как цензор Пушкина, должен помнить его стихи на эту тему.

И государь, улыбнувшись, продекламировал:

– Коль ты к Смирдину войдешь,

Ничего там не найдешь,

Ничего ты там не купишь,

Лишь Сенковского толкнешь

Иль в Булгарина наступишь.

Бенкендорф наклонил голову и, выдавив кислую улыбку, ответствовал, что помнит и этот пушкинский перл, и многие другие, где тому угодно было смеяться над почтенными литераторами и даже вельможами. Но в этот раз дело слишком серьезное, чтобы спустить его Пушкину с рук…

– А верно ли, что друзья Булгарина между собой зовут его просто «подлец Фаддейка»? – перебил царь Бенкендорфа и, не ожидая ответа, показал в окно. – Гляди-ка, горностай!

За окном действительно сидел белый как снег пушистый зверек. Глаза его встретились с глазами императора, и горностай, показалось его величеству, подмигнул одним глазом.

Однако граф Бенкендорф не интересовался природой и, мельком глянув за окно, снова взялся за полицейское свое дело.

– Я знаю, что ваше величество по неизмеримой своей доброте верит камер-юнкеру Пушкину, хоть он этого и не заслужил, – продолжал глава Третьего отделения.

Самодержец с неудовольствием отвечал, что верит и будет верить, пока ему не предоставят убедительных доказательств вины поэта перед Россией и государем.

– Я знал, что вы так скажете. – В голосе Бенкендорфа зазвенело торжество. – Но я приготовил вам надежного свидетеля. Если вашему величеству будет угодно, он расскажет вам нечто удивительное и ужасное.

Император задумался. Было видно, что ему не хочется слушать обвинения против Пушкина, хотя его разбирало любопытство. При всем видимом простодушии поэта он был подобен Протею[8] – невозможно было понять его умонастроений до конца, он все время менялся и ускользал. Хотя сам Пушкин как будто относился к самодержцу с почтением, однако нельзя было быть уверенным, что он не пишет эпиграммы и в адрес его величества.

– Я уверен, что пишет, – мрачно заметил Бенкендорф. – Помнит ли ваше величество тот случай, когда, усадивши двух барышень в двуколку, господин Пушкин уселся на облучок вместо кучера, ехал по Петербургу и горланил во весь голос куплеты «Царь наш немец русский, мундир носит узкий»?

– Прекрасно помню, – отвечал император, – тем более что он тогда выехал прямо на меня.

– Позвольте же узнать, что вы ему ответили?

– Я сказал, что его песенка устарела и я уже давно не ношу узких мундиров.

– Да, государь, – скорбно кивнул граф, – именно так. В любом европейском государстве господин камер-юнкер за такие песенки попал бы под оскорбление величества и был бы заключен под стражу. Вы же по непомерной вашей доброте спустили ему все это с рук. Но, по моему глубочайшему убеждению, порок должен быть наказан, иначе он будет разрастаться и захватит собою все слои общества.

Царь задумался. Разумеется, частушки, которые распевал Пушкин, его никак не трогали. Но слова главы Третьего отделения о тайных обществах взволновали императора: он хорошо помнил кровавые события на Сенатской площади в декабре 1825 года. Если Бенкендорф в своих подозрениях прав хотя бы на треть, столь серьезное вольнодумство допускать решительно нельзя.

– Хорошо, – сказал Николай хмуро, – хорошо. Зови своего надежного свидетеля.

– Это боярин из Валахии, – со значением проговорил Бенкендорф. – Его зовут Влад Десятый Цепеш.

– И что же?

– Вы должны пригласить его сами. Без вашего приглашения он не смеет переступить порог – таковы порядки у них в Валахии.

Его величество пожал плечами и, возвысив голос, проговорил:

– Влад Цепеш, боярин валашский, прошу вас войти!

Спустя несколько мгновений порог зала переступил высокий человек в длинной черной шубе со стоячим, словно у грифа, воротником. Император неожиданно ощутил озноб во всем теле и подумал, что нынешняя зима, кажется, холоднее прошлой.

Тем временем неожиданный гость неспешно шел к государю и с каждым шагом словно бы вырастал в размере. Не дойдя до императора десяти шагов, он остановился и опустился на одно