В тот вечер мадемуазель де Блуа появилась в апартаментах разодетая, но вовсе не подозревавшая о том, что происходит, еще совсем девочка, любившая сидеть на коленях у мадам де Ментенон. Объявили о помолвке, и на этот раз придворные, разделившиеся на обычные перешептывающиеся группы, были удивлены.
В тот вечер слезы Мадам оросили ее тарелку. Король отвесил ей особенно низкий поклон, она же отвернулась. Все видели, что турнюр ее платья дергается от ярости.
На другой день при большом скоплении придворных, когда сын поцеловал ей руку, она ударила его с такой силой, что пощечина прозвучала по всей галерее. Вскоре после свадьбы Филипп Орлеанский отправился на войну. Как и его отец, он был слишком храбр, и это не устраивало короля. Будучи ранен в сражении во Фландрии, он сразу же после того, как из него вынули две пули, вернулся на поле битвы.
Король, читавший письма Мадам, отвернулся от нее и закрыл перед ней двери. Всех женщин двора, кроме Мадам, он взял на осаду Намюра. Когда же она все-таки появлялась в апартаментах, мадам де Ментенон удалялась прочь.
При мадам де Ментенон лицемерие под видом благочестия запрещало пьесы и оперы. Мужчины и женщины не должны были беседовать на людях, так что мужчины обратились к мальчикам. Девушки — воспитанницы монастыря Ментенон, Сен-Сира, — влюблялись друг в друга.
Месье, ослепленный своей второй молодостью, засыпал подарками друзей мужского пола. «Милости прошу поедать горошек, поскольку я его не люблю», — писала Мадам о своих соперниках. Но сама она очень давно не пробовала горошка… Месье пустил в переплавку ее серебро и продал драгоценности, чтобы его маленькие пажи имели возможность покупать белье во Фландрии. Тогда шевалье де Лоррену было пятьдесят три года, и прочие фавориты, сделавшие карьеру на своей внешности, тоже состарились.
Когда Мадам повернулась к Месье спиной, тот, будучи уязвлен ее нежеланием вступать в битву за него, нашептывал о ней королю и своим детям. Еще одним способом наказать ее стало дозволение дебоширить их сыну. Оба они вели в Париже греховную жизнь, в то время как Мадам была по титулу и рангу первой дамой двора.
Почти в самом конце столетия Мария-Аделаида, внучка Месье по линии Генриетты, прибыла ко двору, чтобы выйти замуж за дофина. В двенадцать лет она завоевала любовь короля и заняла положение более высокое, чем Мадам. Мария-Аделаида была диким и сказочно красивым ребенком. Она позволяла лакеям играть с ней «в тачку» — они держали ее за лодыжки, а она ходила на руках. Она носилась вокруг короля, который прощал ей любые дерзости. Она была маленькая, с красными губками, которые всегда казались искусанными, и каштановыми волосами, легкая, как ветер.
Она ласкала короля и мадам де Ментенон, теребила их и читала их письма. Однажды, когда все они собирались отправиться на какое-то представление, дофина, стоявшая спиной к камину, велела сделать себе клизму в их присутствии.
— Что это вы делаете, миньона?[19] — спросила мадам де Ментенон.
В итоге она просидела с клизмой до конца представления. Она быстро погрузилась в придворные интриги и ухаживания. Свадьба была сыграна, когда ей исполнилось четырнадцать, и в тот же год она заставила любовника выброситься из окна, и он разбился насмерть.
* * *
Среди этого двора, где господствовала нетерпимость мадам де Ментенон, сын Мадам, Филипп Орлеанский, оказался еще большим чужаком, чем Мадам, потому что он был деистом и скептиком. Еще в юности он отправился с господином Мирепуа, черным мушкетером, вызывать дьявола. Они выкрикивали заклятия над ямой углежогов, и когда дьявол не отозвался, герцог заявил, что ада не существует, и стал жить, как ему нравилось, читая Рабле вслух при множестве собравшихся, а его мать тем временем клевала носом.
Занимаясь химическими опытами, он просиживал со своим врачом в лаборатории столько времени, что о них заговорили как о колдуне и его ученике. Он ходил при дворе с грязными руками, пахнущими химикалиями, и познал, что значит быть неверно понятым. Таким людям необходимо возмещение, и очередное увлечение или очередная женщина могли оказаться подходящим решением.
* * *
— Вы все еще пишете о Филиппе Орлеанском? — спросил император. — Сен-Симон о нем сказал: он еще родиться не успел, а уже соскучился. Все у него шло не так, потому что ему почти нечего было делать. Он был хорошим солдатом, а ему не позволяли воевать.
(Сходство с нашим положением, с нашим затерянным двором слишком очевидное, чтобы о нем говорить.)
Я согласился с тем, что в Филиппе Орлеанском погибло множество талантов, ведь он знал несколько языков, написал две оперы и занимался историей. У него было много работ Рембрандта, он собрал произведения Рафаэля, Тициана, Веронезе, Караваджо и Тинторетто. Как и Месье, он любил красоту, однако едва только желаемая вещь доставалась ему, он тут же начинал жаждать следующей.
— Все наперебой развращали его, — сказал император. — Сначала фавориты его отца, потом сотоварищи регента по дебошам. Положение его стало трагично задолго до того, как он купил бриллиант.
Тут он заметил Эммануэля, несущего целую башню из книг и бумаг. Я подошел к сыну, чтобы помочь ему, — у моего сына слабое сердце.
— Вижу, ваш сын принес мне то, что я просил, — сказал император. — Теперь меня ждет работа, хотя я бы с большим удовольствием поговорил о человеке, который приобрел бриллиант…
Эммануэль собирает факты и даты, снабжая императора выпусками «Монитор», записками и сводками Великой армии, которые тот быстро прочитывает. Комната завалена периодическими изданиями и картами — всем, что император приказал отыскать. Император просматривает все это, потом начинается диктовка, после чего — правка написанного, а потом еще правка. Такова наша работа — здесь все мы живем ради бумаг.
До того как я начал изыскания о бриллианте, работа императора была единственным, что помогало мне выжить. Мы все заняты его воспоминаниями, однако мне приходилось ждать своей очереди, потому что мы разделили между собой его огромную жизнь. Кроме того, я занялся бриллиантом оттого, что здесь я не нашел друга ни среди мужчин, ни в Альбине де Монтолон, которая почитает меня соперником, ни в Фанни Бертран, которая негодует на мое присутствие. Кое-какой вымысел, маленькие выдумки, которые я могу вставить в эту работу, стали моим спасением.
— Записывайте! — сказал император, и я, отложив в сторону мою хронику, последовал за ним в эту комнату — здесь он расхаживает и диктует, расхаживая. Снаружи продолжается жизнь острова — рабы с корзинами на головах бредут по дорогам, сопровождаемые британцами в красных мундирах и китайцами.
