Главное внимание в полку обращалось на изучение материальной части самолета, на правильную его эксплуатацию. Мы старались хорошо усвоить все то, что нам давали. И вскоре в моей летной книжке стали появляться такие записи: «Проверка техники пилотирования. Полет в зону. Руление – хорошо. Взлет – хорошо. Наборы – хорошо. Развороты – отлично. Общая оценка по технике пилотирования – хорошо. 2.8.42». «На самолете Ил-2 летает хорошо, уверенно, материальную часть и мотор знает хорошо, эксплуатирует грамотно…»
…25 сентября 1942 года мы вылетели на фронт.
Часть вторая
Через пламя войны
Глава первая
У стен Сталинграда
За окном иллюминатора плывут облака. Иногда самолет вырывается из их белоснежной липучей массы, и тогда в глаза бьет ослепительно яркое солнце.
Мы летим на фронт под Сталинград. Внизу в редких разрывах облаков иногда появляется Волга.
Я смотрю на плывущие внизу облака и мысленно тороплю пилота: «Скорей, дружок, скорей. Нас там ждут. Нас гам очень ждут…»
И вот наш большой неуклюжий Ли-2 идет вниз, к земле. Пробив облака» он некоторое время опять плывет в гори-. дентальном полете, не спеша идет на посадку.
После окончания школы каждый из нас, молодых летчиков, мечтал попасть (а как же иначе?) на большой аэродром, в большую дружную семью фронтовых пилотов, на самый современный самолет, который мы только что освоили. Но выйдя из самолета, мы увидели пустынную голую степь, несколько капониров, темные холмики землянок – жилье для личного состава – и все.
– Ваш аэродром! – объявил пилот.
– Аэродром? Нам, наверное, не сюда! Тут что-нибудь и» так!
– Все так, товарищи. Вас направили сюда не зря, до фронта рукой подать. Ну, ни пуха, ни пера, я обратно!
На аэродроме базировались два полка штурмовой авиации и истребители. В капонирах стояло несколько изрядно потрепанных самолетов…
– Не богато, – вздохнул я, невольно вспомнив наш аэродром авиашколы. – Как воевать будем? На чем?
– Воевать будем, как все. Чтоб немцу тошно от наших бомб было. А то, что пустовато пока, так это дело временное. Прибыло пополнение, прибудет и техника, – отвечал нам раненый летчик Николай Тараканов. Говорил он спокойно и уверенно, как обычно бывалые, много повидавшие в н^изни люди, а глаза его весело улыбались.
– Вот такие дела. А воевать будем, еще как будем! Это, братва, от вас никуда не уйдет.
– Когда же будем? Опять ждать!
– Ждать не придется, будете отрабатывать упражнения групповой слетанности, летать на полигон. Тогда и в бой, тут до фронта рукой подать.
Эта новость нас насторожила.
– Опять отрабатывать упражнения? Мы не в летную школу прибыли, а на фронт!
Тараканов закурил и, покачав головой, заявил:
– Так не пойдет – «мы», «вы». Теперь мы все в одном полку, а полк – это, братцы, одна семья. Что прикажут, то и будете делать.
– Мы хотим, чтобы нам приказали воевать!
– Прикажут, прикажут! Только не вам одним, а всему полку. А пока полетайте, поупражняйтесь.
– А что упражняться? Мы уже все знаем, хватит летать впустую, пора воевать.
– Смотри, какие выискались! Они все знают, все умеют!.. Ничего вы, братцы, пока не умеете, скажу я вам. Вот слетаете раз-другой в дело, сами поймете.
Мы, понятно, волновались, но Тараканов, не обращая внимания на это, взмахнув рукой, весело сказал;
– Налетай, братва, на жилье! Захватывай, пока дают, а об остальном поговорим потом!
Он шел впереди, сильно прихрамывал и все время улыбался. Показал нам землянки, и мы быстро устроились.
На следующий день мы впервые увидели вражеские самолеты. Еще в землянках послышался неясный шум. Он возник где-то на западе и вскоре перерос в сплошной гул. Выбежав на поле, мы стали ждать.
«Юнкерсы» появились над аэродромом. Они шли большой плотной группой, держа курс на восток. Их прикрывало несколько истребителей.
– Опять станцию бомбить идут, – сказал кто-то из «старожилов». – Совсем обнаглели, прямо над нашим аэродромом летают…
Я ожидал, что последует команда подняться в воздух и вступить в бой, но на аэродроме было тихо.
– Как же так? – обратился я к Тараканову.-Они летят, а мы только кулаки сжимаем. Почему?
Николай с трудом оторвал взгляд от уходивших на восток вражеских самолетов и посмотрел на меня как-то рассеянно, вероятно, думая о чем-то своем.
– Вот, летят! – продолжал я между тем. – А где наши? Почему в небе нет ни одного нашего истребителя? Где они?
Тараканов молча посмотрел на меня.
В землянки мы возвращались возбужденные. Николай Тараканов еле успевал отвечать на наши вопросы, а когда кто-то попросил рассказать о последних его боевых вылетах, он долго и хмуро молчал.
– А что рассказывать? Война есть война, – наконец сказал он и стал массажировать свою больную ногу, продолжая о чем-то думать. Но вот он улыбнулся, обвел всех живыми глазами и вздохнул:
– Трудно нам в этой войне. Очень трудно. Но вам повезло – вы попали на фронт, когда мы уже не те, что были летом сорок первого. И фашист, конечно, не тот; пообмяли мы ему малость бока, поубавили пылу. Теперь к нам стали поступать первоклассные машины. У истребителей появились «яки» и «лагги», у нас – «илы». Жаль, что их еще не хватает, но тыл не дремлет, – скоро и у нас будет вдоволь и самолетов, и танков, и пушек. Я же говорю; придет и наш черед.
Он долго рассказывал нам о первых месяцах войны, о своих боевых товарищах, многие из которых отдали свою жизнь за свободу Отчизны, о своем участии в воздушных боях.
– Расскажи о последнем боевом вылете, – попросил я.
– Последнего я еще не сделал. Думаю, что он будет в небе над Берлином. Он еще за мной!
Летчики радостно заулыбались – да, будет и такое время! – однако поддержали мою просьбу. Тараканов немного поупрямился, но в конце концов согласился.
– Ладно, – начал он. – Было это недавно, когда фашисты прорвались к Сталинграду. Вылетели мы шестеркой, без истребителей прикрытия. Задача ясная: уничтожить живую силу и технику врага. Колонну, которая двигалась к городу, мы разогнали; несколько раз прошлись по ней пушками и пулеметами. Все, думаем, порядок, теперь и возвращаться можно. Ан нет, не тут-то было! Налетели «худые» и ну нас щипать.
– «Худые»? Это что за самолеты? – удивившись названию, спросил кто-то.
– «Мессершмитты», – пояснил Тараканов. Бились мы крепко, пока боеприпасы не израсходовали. Но вот загорелся один наш штурмовик, потом второй. Подбили и меня. Мотор заглох. Выброситься на парашюте, значит, в плен угодить. Нет, думаю, лучше разобьюсь, но не прыгну! Но вот вижу – впереди Волга. Перетянуть бы за реку, а там как-нибудь посажу машину. Но до Волги еще далеко, а машина быстро теряет высоту.
– Ну и как, перетянул? – спросил я.
– Перетянул. Прямо на берегу свалился. Отлежался малость в лазарете – и домой, в полк… Скоро вместе летать будем.
– Скорей бы!.. – сказали мы в один голос, а потом кто-то спросил;
– Вас, наверное, наградили за этот бой?
– Наградили, спрашиваешь? А за что? Четыре экипажа потеряли. Моя машина из строя вышла и сам вот тоже… Нет, награждать тут не за что. А вот лейтенанта Токарева я наградил бы.
– А что он сделал?
– Сделал… Не то слово. Он, брат, увековечил себя! Лейтенант Токарев летал на истребителях, часто прикрывал нас на заданиях. Отчаянный парень! А на днях он вел бой над Сталинградом. Кончились боеприпасы, горючее на исходе, а тут появляется «юнкере». Сыплет, гад, бомбы на город! Не стерпел Токарев, направил на него свой самолет… таранил. Сам погиб, но с «юнкерсом» покончил. Вот как дерутся здесь!..
Потом разговор зашел о новых самолетах – немецких и наших. Я спросил об «илах».
– Ил-два – что надо, – заметил Тараканов. – Дашь из пушек – в щепки вражеский самолет разлетается. Пулеметы скорострельные. Тарахтят – всем чертям тошно. А про реактивные снаряды и говорить нечего! Только не промажь.
Нашу беседу прервал командир полка. Он пришел познакомиться с пополнением, с которым ему вместе предстояло воевать.
И вот опять учеба. Ребята ворчат, хотя и понимают, что иначе нельзя. Ведь сказал же вчера командир полка:
– Так, товарищи, не пойдет. Вас собьют в первом же бою. Надо учиться воевать всерьез, чтобы уметь побеждать сильного врага.
– С самолетом знаком? – спросил он меня.
– Знаком.
– Что выполнял?
– Взлет, посадку, полет по кругу.
– Бомбил?
– Нет.
– Стрелял?
– Нет.
– М-да, не жирно. Но ничего, не боги горшки обжигают. Было бы желание, умение придет.
– Желание есть, товарищ командир!
– Ну пока и этого достаточно, и началась учеба. Вначале у нас ничего не получалось; снаряды и бомбы летели куда угодно, но только не в «цель». Нам было горько и стыдно за свою беспомощность, а командир все подбадривал:
– Ничего, товарищи, получится. Было бы желание.
А желания у всех было можно сказать через край. А мы так старались, что однажды случилось непоправимое.
