Окончание аэроклуба было для многих из нас не только праздником, но и важным этапом в жизни. Надо решить – авиация или техникумы, вузы, училища, где мы готовились к другой интересной и нужной профессии. Что выбрать? Чему посвятить себя до конца?
Мы хорошо помнили слова Николая Островского о смысле жизни: «Жизнь человеку дается только один раз. И нужно прожить ее так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…»
Да, мы помнили их и поэтому, прежде чем избрать направление в жизнь, думали.
А впрочем, может, это мне лишь кажется теперь? Может, не всем было так трудно ответить на вопрос? Для меня этот выбор, помнится, был нелегким. С одной стороны, я окончил уже два курса техникума, и будущая специальность мне нравилась. С другой, я боялся, что родители не поймут меня, а обижать их, поступая так, как я хочу, без их согласия, мне не хотелось. И все-таки в душе я давно был уже летчиком.
Мое удрученное настроение заметил и инструктор Петров.
– У всех нынче праздник, один ты, Гареев, невеселый, – заметил он. – Или в техникум возвращаться не хочется: разбаловали мы тут вас…
Его глаза словно угадывали все, о чем я думал.
– Да, у меня сейчас трудное положение, – честно признался я. – И техникум люблю, и авиацию…
– А что больше?
– Больше? Авиацию, конечно!
– Вот тебе и решение! А ты мучаешься. Если хочешь летать, поступай в военное училище.
– В училище?
– Конечно! Это тебе не техникум. Училище – это здорово!
– А меня возьмут?
– Должны. Было бы желание.
– Желание есть…
– Помню, как ты в аэроклуб рвался, – улыбнулся Петров. – И достиг своего. Стоит лишь по-настоящему захотеть, тогда всего добьешься. Надеюсь, ты это понял?
– Понял.
– А то, что думаешь, мучаешься, – это хорошо, – продолжал инструктор. – Не люблю людей, которые горячатся. Да и авиация больше любит не лихость, не горячность, а спокойную уверенность и точный расчет. А эти качества, Муса, у тебя есть. Парень ты – основательный…
С этого дня я стал думать о военном училище.
После обеда, когда мы уже готовились покинуть наш чудесный палаточный лагерь, на аэродром подкатила легковая автомашина. Из нее вышло несколько человек. Все в новой летной форме, с новенькими планшетами на боку.
Это были военные летчики…
Через четверть часа все в лагере знали, что к нам прибыли гости – представители Энгельсской военно-авиационной школы летчиков. Их задача – отобрать наиболее способных и подготовленных учлетов. И надо ли говорить, как мы обрадовались.
Военных летчиков мы видели впервые, нам во всем хотелось походить на них. Мы усердно козыряли, щелкали каблуками, вытягивались в струнку, когда кто-нибудь из них обращался к нам. Со стороны это выглядело, наверное, смешно, но нам так хотелось понравиться этим строгим военным, что мы ничего не замечали.
– Поздравляю тебя, Муса, – сказал мне Петров. – Твоя мечта осуществится уже сегодня.
– Вы уверены? – вспыхнул я.
– Уверен. Только ты не волнуйся. Летай себе, будто за тобой никого нет, – и все будет в порядке.
– А что, разве будем летать?
–Да. Они хотят каждого посмотреть в деле.
– Это хорошо… Отбор начался в тот же день.
Один за другим мои товарищи уходили в небо. Вот и моя очередь. Я торопливо иду к самолету.
– Начнем, товарищ учлет, – говорит военный летчик, едва я успеваю привязать ремни и оглядеть приборы.
– Есть начать! – отвечаю ему по-военному и, волнуясь, запускаю мотор. Проверив его на малых и больших оборотах, выруливаю против ветра и поднятием руки запрашиваю разрешение на взлет. Белый флажок стартера, короткая пробежка – и земля уже внизу!.. Я готов к испытаниям. Недавнее волнение улеглось, я спокоен и собран. Как всегда. Это воспитал во мне мой чудесный летчик-инструктор Петров…
Полет был недолгим. Проверив меня в самых трудных упражнениях и, должно быть, оставшись довольным, военный летчик коротко бросил:
– На посадку!
Когда мы приземлились на аэродроме, первым к нам подбежал Иван Петров. По его сияющему лицу я понял, что слетал неплохо. И еще я подумал, что вот мы летаем, а он с земли следит за каждым из нас и волнуется. Волнуется больше, чем мы.
А он уже трясет мою руку:
– Молодец, Муса. Быть тебе летчиком!
– Да, все в порядке, – заключил и мой экзаменатор. – Будете рекомендованы в школу военных летчиков. Поздравляю!
Я резво спрыгнул на землю и от радости начал говорить то по-башкирски, то по-русски:
– Рахмат… Спасибо… Бик зур рахмат!..
Я счастлив: мечта моя начинает осуществляться. И еще я счастлив потому, что оправдал доверие своего инструктора.
Многим хорошим, неповторимым обязан я Петрову в своей жизни! Память об этом замечательном человеке, до конца преданном небу и авиации, умеющем пробуждать в юных сердцах жажду полета, веру в свои силы, стремление преодолевать любые преграды, – память о нем, как и о первом полете, будет жить во мне всегда.
Глава пятая
Три яблони у отчего дома
Гости из Энгельса находились у нас недолго. Вместе со мной в школу военных летчиков прибыло еще несколько парней. Был среди них и мой приятель по палатке. Петров, наконец, сжалился над ним и разрешил ему летать. На отборочных полетах он оказался одним из лучших, и теперь не скрывал своей радости.
Все мы по своей наивности думали, что немедленно отправимся в школу, но нам сказали:
– Пока можете поехать домой. Отдыхайте и ждите команды.
– И долго ждать?
– Сколько надо будет…
Перед тем, как уехать в деревню, я решил пройтись по техникуму. Был уже вечер, и занятия давно кончились. Я ходил по тихим коридорам и классам, посидел за своей партой, погладил ее руками, погрустил. Да, нелегко было расставаться с этими стенами, в которых я провел три замечательных года! Как нелегко было попасть сюда. Сколько волнений на каждой экзаменационной сессии!.. Сколько ночей проспорили мы в тесном студенческом общежитии, обсуждая дела в техникуме, стране, в мире?..
Здесь я узнал много нужного и интересного, не известного мне ранее. И именно здесь я впервые услышал захватывающие рассказы о людях крылатой мечты и решил навсегда посвятить себя авиации.
Осторожно, прикрыв за собой дверь класса, я направился к выходу. Вдруг из другого конца здания, оттуда, где находился чаш актовый зал, послышались голоса. Я отправился туда в надежде встретить Моталлапа. Оказывается, в зале шла репетиция художественной самодеятельности. Когда я заглянул в дверь, на сцене уже пели. Звонкие юношеские голоса звучали уверенно и окрыленно:
Наш паровоз, вперед лети,В коммуне остановка!Иного нет у нас пути,В руках у нас винтовка…
Эту песню любила молодежь. Мы, студенты железнодорожного техникума, связывали с ней свое будущее и пели ее на каждом вечере.
В этом небольшом зале мы часто собирались. Среди нас были превосходные танцоры, певцы, чтецы. Помню вечер, посвященный республиканской Испании. Каким огнем горели наши сердца, когда мы слушали рассказы о мужестве и героизме простых сыновей этой многострадальной страны! С каким горячим сочувствием относились мы к их делу, их судьбе! И как завидовали тем, кто сражался в интернациональных бригадах.
В те годы Испания была для нас очень близкой страной. Она врывалась в наши сны, беседы, письма. Мы мечтали встать в ряды ее отважных защитников, и не наша вина, что мечтам этим не суждено было осуществиться; мы были еще слишком молоды…
Отзвучала песня о паровозе, идущем в коммуну, и на сцену вышла девушка. Она всегда выступала на наших вечерах. Вот и сейчас она собирается читать. Я слушаю стихи о генерале.
О нем в те дни говорили много в нашей стране. Звали его Матэ Залка. Но нам он был больше известен как бесстрашный генерал Лукач.
Недавно в Москве говорили,Я слышал от многих, что онОсколком немецкой гранатыВ бою под Уэской сражен.Но я никому не поверю:Он должен еще воевать,Он должен в своем БудапештеДо смерти еще побывать…Он жив. Он сейчас под Уэской.Солдаты усталые спят.Над ним арагонские лаврыТяжелой листвой шелестят.И кажется вдруг генералу,Что это заленой листвойРодные венгерские липыШумят над его головой…
Я стоял у приоткрытой двери и смотрел на сцену. Девушка читала еще что-то, горячее и захватывающее.
На следующий день я отправился в родную Таш Чишму. Дома меня не ждали. Мать обрадовалась, запричитала, а по лицу отца прошла тревожная тень.
Вечером за чаем он осторожно спросил;
– Что, отдохнуть надумал, сынок?
Я не знал, что ответить. Наконец решил не играть с родителями в прятки и рассказал все, как есть.
Мать сразу потянулась за платком, а отец сидел и молчал. Глаза его были грустные. Не знаю, о чем он думал в эти минуты, но я как-то сразу уловил, что он не осуждает меня.
Очнувшись от раздумий, отец оглядел меня с ног до головы, словно незнакомца, и покачал головой:
