Читаем без скачивания Рядовой Рекс (сборник) - Борис Сопельняк

«Неужели конец? – напряженно думал Громов. – Живыми нас не взять: отбиваться можно до последнего патрона, а потом отступать по минному полю. Погибнем, но “языками” не станем».

Громов сидел в неглубокой канаве и методично тюкал кулаком в стену. Почему-то это помогало думать. В стене уже образовалась довольно глубокая ямка, но он так ничего и не придумал.

Подполз Рекс и сунул в ладони холодный нос.

– Рекс, дружище! И как я о тебе забыл?! – чуть не крикнул капитан. – Ты же все можешь! Рексик, вспомни, мы же с тобой проходили! Помнишь бруски вроде мыла? И запах такой, химический.

Рекс помнил. Рекс все помнил. Когда хозяин показал желтоватый брусок тола, Рекс его обнюхал и запомнил этот запах на всю жизнь. Потом, правда, вышла оплошка. Хозяин разбросал бруски по земле и велел так пройти между ними, чтобы ни одного не задеть, а Рекс быстро собрал их в кучу и, довольный собой, завилял хвостом. Хозяина даже в пот бросило. Он чуть не замахнулся на Рекса, но сдержался и долго объяснял, что надо не приносить эти вонючие бруски, а обходить, и как можно дальше.

Но Рекс ничего не понимал. Выручил Санька.

– Товарищ капитан, у вас найдется батарейка от фонарика?

– Найдется. А что?

– Вы знаете, как собак приучают не брать пищу у чужого?

– Как? Наказывают, наверное.

– Это не наш метод, – язвительно усмехнулся Санька. – Это негуманно. Все гораздо проще и изощреннее. Чужой человек на глазах у собаки разбрасывает куски хлеба, мяса, колбасы, и к каждому куску от батарейки подведены проводочки. Собака еще дурная, к тому же голодная, поэтому хватает первый попавшийся кусок. В этот момент хозяин кричит: «Нельзя!», а другой человек замыкает контакты. Удар несильный, но ощутимый – кусок вываливается из пасти. Собака хватает другой – опять удар. И так – раз сто! А вот когда всю еду разложит хозяин, разряда не будет. Так даже самая глупая дворняжка поймет, что брать еду от чужого – это больно, а от хозяина – приятно.

– Все понял! Мы подведем проводочки к толовым шашкам!

Как же Рексу досталось из-за этих треклятых брусков! Главное – он усвоил, что хватать эти бруски нельзя, их надо обходить. Когда хозяин закапывал бруски в землю и заставлял бегать между прутиками, обозначающими места, где лежат бруски, Рекс делал это играючи, тем более что запах легко проходил сквозь землю.

Наконец Громов убедился, что рефлекс у Рекса надежный. Он отпустил собаку погулять по поляне и присел рядом с Мирошниковым.

– Санек, а откуда ты все это знаешь?

– О чем вы? – Санька сделал вид, что не понял командира.

– О собачьих премудростях. И про сачок ты как-то говорил. Что за сачок?

– Да ну, – отмахнулся Санька. – И вспоминать неохота.

– Я тебя понимаю. У каждого, наверное, есть нечто такое, о чем и вспоминать неохота. И все же лучше набраться духу – пусть будет больно и тошно, зато раз и навсегда освободишься от этой тяжести. Поверь, Саня, я тебе как другу говорю. – Он похлопал парня по плечу.

– Длинная это история, – вздохнул Санька. – Длинная и горькая.

– Ничего, пока сидим в обороне, время у нас есть. Пойдем вперед, будет не до разговоров.

– А-а, была не была! – махнул рукой Санька и достал кисет. Прыгающими пальцами скрутил самокрутку и протянул кисет Громову.

Тот чуточку помедлил, но тоже скрутил толстенную цигарку. Прикурили от кресала. Повозиться пришлось изрядно, но трут дымил исправно.

– Я это кресало ни на что не променяю, – совсем не с того начал Санька. – В январе, когда в Сталинграде немцы сдавались пачками, случайно подслушал разговор. Даже не разговор, а как это… ну, когда говорит один человек?

– Монолог?

– Во-во, монолог! Тянется по степи колонна – тыщи две обовшивевших немцев. Сопровождает их пожилой солдат с трехлинейкой. Холодина, ветер свищет, мы в полушубках и то дуба даем, а немцы в куцых шинелишках. Устали, продрогли до костей, присесть хотят, а дядька не дает. Не от вредности не дает. Он просто понимает, что если немцы сядут, то уже не встанут – закоченеют все как один. Мы шли навстречу. Посмотрел наш командир на покорителей Европы, выругался и велел старшине раскочегарить полевую кухню. Мы так и опешили! И не столько от его приказа, сколько от манеры ругаться: он даже ругался на «вы»! Типичный очкарик, наверное, из бывших доцентов. Погиб нелепо – срезал полузамерзший снайпер. Мы знали, что он у нас временно, а привязались к нему крепко. Почему? Да потому, что была в нем какая-то мягкость, доброта и… не знаю даже, как сказать… Например, он никогда не приказывал, а просил. Но просил так, что отказать было просто невозможно. Да-а… Так вот, объявили привал и нам, и пленным. Расположились, можно сказать, рядом. Солдат с трехлинейкой достал кисет, кресало и начал чиркать. А огонь не занимается – и все тут. Он чиркает, а огня нет. Подскочил к нему какой-то немец, залопотал по-своему и протянул зажигалку. Солдат спокойно отвел его руку. Немец лопочет, видно, объясняет, что это, мол, презент, потом вжиг по колесику – и огонь занялся. Но вдруг налетел ветер – и огонь погас. Солдат усмехнулся и с улыбкой сказал: «Немчура ты, немчура, и куда только ты, башка дырявая, забрался?! С этой зажигалочкой в Европах воевать, а не у нас. И вообще разве это огонь? Ветерок чуть дунул – и огня как не бывало. А мой трут горит! Так и мы, люди русские. Разозлить нас трудно, но уж если разозлимся, загоримся – никакой силой не задуть. Будем мы гореть и жечь вас, пока не спалим Берлин вместе с Гитлером вашим».

Вот такой был монолог. Я подумал, что этот дядька или поп переодетый, или писатель – уж больно здорово душу русскую знает, ведь в самую точку попал с кресалом этим. Как только смог, я раздобыл себе такое же. Очень даже надежный инструмент!

Виктор с интересом выслушал рассказ, но вопросов не задавал. Он понимал, что это присказка, а сказка еще впереди. Подбежал Рекс, потерся о хозяина. Санька хотел было погладить собаку, но Рекс увернулся и помчался по поляне.

– Кто такие гураны, я уже говорил: коренные забайкальцы. Жили мы крепко. Не богато, но в достатке. У нас была лошадь, две коровы и восемь овец. А семья десять душ: отец, мать, старый дед и семеро ребятишек. Так нет же, раскулачили! Батя всю Гражданскую прошел, колчаковцев лупил, японцев, а в колхоз не хотел. Уперся – и все. Да что там, гуран есть гуран. Я, говорит, никого не эксплуатирую, семьей работаем. Ну, ему и врезали: приехали на рассвете четверо верховых, разрешили взять только то, что уместится на телеге, ребятишек хоть в подол, и – на станцию. Там загнали в теплушку – и вперед. Широка страна моя родная… Всех ссылали на север, а нас на юг. Очухались под Иркутском. Леспромхоз там ставили, вот мы и взялись за топоры да пилы. Два года всей семьей тайгу валили. Вскоре разъяснение вышло: ошибочка, мол, произошла, никакой вы, гражданин Мирошников, не кулак, можете возвращаться в родные края.

Но батя обиделся, крепко обиделся. Старшие братья, правда, уехали – кто куда, а мы, малышня, уже бегали в школу, да и житуха вроде наладилась – с голоду не помирали. Все шло путем, пока батю бревном не придавило. Из больницы пришел своим ходом, но с костылем – левая нога еле сгибалась. На лесопилке работать не мог, а жить надо. Кто-то помог перебраться в город. Как раз в это время в областном центре построили Дом специалистов – для врачей, инженеров, артистов. Батя устроился туда дворником. Квартиру дали, правда, в полуподвале, но дали. Нам она казалась раем: тепло, сухо, даже горячая вода из крана текла, и уж совсем диво дивное – в сортир не надо бегать на улицу.

До третьего класса я был мальчишкой тихим и послушным, а потом – будто бес вселился. Злой стал, как волчонок, хилый, но драчливый и, главное, мстительный. Теперь-то я понимаю, отчего злился: сынки с верхних этажей со мной знаться не хотели. Разоденутся в полосатые футболки со шнурками, натянут белые туфли и гоняют на велосипедах с никелированными крыльями. А я – в задрипанных портках и в синей сатиновой косоворотке с красными горохами величиной с блюдце. Драться стал с сынками. А они здоровые, в разных кружках занимаются – попадало мне по первое число.

Однажды я им отомстил: проколол шины на всех велосипедах. И что же они, гадюки, со мной сделали! Ладно бы фонарей наставили – это дело привычное, но они унижаться не стали: связали мне руки, да не веревкой, а рукавами собственного пальто, приколотили к воротам. За шиворот приколотили двумя большущими гвоздями. А чтобы не дергался, посадили рядом дога величиной с телка и заставили сторожить. Шевельнуться, зараза, не давал. К счастью, прошмыгнула какая-то лохматая сучонка, и этот телок припустился за ней. А я подергался, подергался, воротник лопнул, и я шлепнулся на землю.

– И ты простил?! – взревел Виктор. – Простил такую обиду, такое унижение?!

– Ничего я им не простил, – ощерился Санька. – Эти фраера ведь только стаей сильны, а поодиночке слабаки, по крайней мере духом. Я знал кое-кого из уркаганов, так что мы подлавливали белотуфельников и метелили без всякой жалости. Но почему-то я больше всего возненавидел того дога, а вместе с ним и всех собак. Да, забыл сказать, что у бати был дружок – выпивали вместе, все звали его Федотычем. Так вот, Федотыч работал на живодерне. Зря морщишься, капитан! Без мыла-то не обойтись, да и унты летчикам нужны. А чтоб ты знал, лучшие унты – из собачьего меха, мыло же вообще варят только из собак. Я думаю, с мылом сейчас потому так хреново, что в тылу собак не осталось.