Короче говоря, Федотыч не раз предлагал подкалымить вместе с ним: дескать, его собаки за версту чуют и удирают, а к мальчишке – со всем доверием. Подумал я, подумал и согласился. Во-первых, хотел отправить на живодерню дога, а во-вторых, мечтал прибарахлиться – в седьмой класс ходил, а одевался в обноски от старших братьев. Не знаю, был ли у Федотыча какой-то план, но если был, то мы его перевыполнили: вскоре в нашем районе не осталось ни одной бездомной дворняжки. Собак с номерами на ошейниках, то есть зарегистрированных в клубах, трогать не разрешалось, но мы брали и этих – ошейники срывали и выбрасывали подальше.
Но я мечтал о доге. Однажды он мне попался – видно, сбежал от хозяина за какой-нибудь сучонкой. А до этого я не раз высматривал его на собачьей площадке, где этих псов учат всяким премудростям; там-то я и узнал кое-что о дрессировке. К этому времени все собаки не только в Федотыче, но и во мне чуяли кровного врага. На расстоянии они исходили от злости, а подойти и цапнуть боялись. Честно говоря, я думал, что трусоваты только дворняжки, а дрессированные овчарки или боксеры не испугаются. Черта с два, удирали и они!
Короче говоря, я подловил того пятнистого дога. Убегать он не собирался. Я с сачком шел на него, а он хоть бы хны. Дело прошлое, но гавкни он как следует, я бы бросился наутек – уж больно здоровенный был пес. Но он только мелко сучил лапами и скалился. И вот когда до него оставалось метра три и отступать было поздно, я вскинул сачок! Видел бы ты, с каким визгом помчался через канавы и лужи этот холеный пес. Поймать его я так и не смог, зато нагнал на него такого страха, что, завидя меня, он мелко дрожал и жался к хозяину.
– Да-а, хлебнул ты немало, – с трудом разжимая побелевшие кулаки, сказал Громов. – И все же… противно. Какие ни на есть, а живые – собаки или кошки, все равно. Я понимаю, барана или курицу – это на еду. Но на мыло…
– Брось, капитан! Как сказал поэт, все работы хороши…
– Так-то оно так. Слушай, а откуда об этом знает Рекс?
– О чем?
– Ну, о твоем собачьем прошлом?
– Сам не понимаю, – развел руками Мирошников. – Иногда я думаю: неужели это навсегда, неужели все собаки мечтают вцепиться в мою глотку? Ну, наши – куда ни шло. А этот, фашист недобитый, он-то чего ярится? Ему что за дело? Я же ему ничего плохого не делал, не обижал, пакостей не строил… Не может же он знать, что именно я всадил в него полдиска!
– И все-таки твою вину перед собачьим родом чует.
– Хрен с ним, пусть чует! Не обо мне речь. Я хотел тебя предупредить: на собаку надеяться нельзя, в критический момент за ее поведение ручаться невозможно, тем более если эта собака овчарка. Она ведь от волка пошла. А волк есть волк, сколько его ни корми, хоть тушенкой, хоть грибной похлебкой, он все равно в лес смотрит. О храбрости этих шавок и говорить нечего: вспомните того дога – он, между прочим, символ верности и бесстрашия, и то несчастного пацана с сачком испугался. А тут – война!
– Не знаю, может, ты и прав, – вздохнул Громов. – Но почему-то в Рекса я верю, тем более что его храбрость под сомнение ставить нельзя. Ладно, Санек, что было, то прошло, – поднялся Виктор. – Хорошо, что ты мне обо всем рассказал. И что зла ни на кого не держишь, тоже хорошо. А что касается Рекса… давай-ка повторим урок с минами. Рекс, ко мне!
…И вот теперь от Рекса зависело все. Громов понимал, насколько рискованное дело затеял. Но сидеть сложа руки и ждать рассвета – тоже не годится. Когда он все объяснил разведчикам, двое решительно воспротивились. «Лучше погибнуть в бою, предварительно уложив кучу фрицев, чем подорваться на минах!» – сказали они. Громова так и подмывало согласиться, ведь они вручали свои жизни собаке.
– Пойдете последними! – приказал им капитан. – Если обнаружат, будете прикрывать. Вперед! – скомандовал он и подтолкнул Рекса в сторону минного поля.
Рекс шел спокойно, уверенно, ни разу не остановился. И хотя он не знал поговорки, что сапер ошибается только один раз, был очень внимателен и осмотрителен. Потом разведчики рассказывали, что, хотя по ним никто не стрелял, не подкарауливал в засадах, им никогда не было так страшно, как во время перехода по минному полю.
А на рассвете, в тот самый момент, когда фашисты в последний раз предложили сдаться, четверо разведчиков и собака вышли к своим.
Глава VIII
То, что Рекс терпеть не может ефрейтора Мирошникова, знали все, правда, истинная причина этого была известна только Громову. Он, само собой, помалкивал и, кроме того, не особенно верил в то, что Рекс догадывается о Санькином прошлом. Не верил он и тому, будто Рекс спит и видит, как бы отомстить собачьему душегубу. Но факт, как говорится, был налицо, да и Рекс своей неприязни не скрывал.
Все это вызывало у Громова досаду, тем более что он любил и ценил Саньку. Ефрейтор отлично стрелял, быстро бегал, бесшумно ползал, а об исполнительности, бесстрашии, чувстве товарищества и говорить нечего. Вся рота считала Мирошникова прирожденным разведчиком: маленький, юркий, стремительный, он мог вдруг замереть и целый день лежать без движения в пятидесяти метрах от немецких траншей, наблюдая за передним краем.
Но была у ефрейтора слабость, над которой все добродушно посмеивались: Мирошников слыл записным пижоном. Сапоги носил только хромовые, гимнастерки – суконные. А чего стоила новенькая офицерская шинель! Вот только хорошей пилотки у ефрейтора не было. А мечтал он о синей с голубым кантом пилотке летчиков. Наконец Мирошникову повезло: один летчик согласился обменять свою пилотку на немецкий пистолет вальтер. Грабеж, конечно, неслыханный, но ефрейтор молча отстегнул кобуру и отдал летчику.
Целый день щеголял Мирошников в синей пилотке. Побывал в медсанбате, заглянул к связисткам. А вечером его вызвал Громов и приказал: взять двоих разведчиков, выйти на ничейную землю и установить наблюдение за немецким дежурным пулеметом; если удастся, попытаться взять «языка».
– Есть! – козырнул Мирошников и покосился на Рекса.
Тот сидел в углу блиндажа и напряженно следил за ефрейтором. Рекс знал, что он свой и никакого вреда хозяину не причинит, но почему-то каждый раз, когда видел этого маленького человека, в нем все сжималось и сам собой взъерошивался загривок.
Вот и сейчас, когда Мирошников выходил из блиндажа, Рекс перехватил его быстрый взгляд. Само собой рыкнуло горло, дрогнули губы и обнажился клык. Мирошникова даже передернуло.
– Веселая собачка! – сказал он капитану. – С улыбочкой провожает.
– Это только тебя, – ответил Громов. – Приглянулся ты ему. Обычно после такой «улыбки» он бросается на горло, а тебя не трогает. Чует что-то. Слушай, Мирошников, а может, все дело в пилотке? – хохотнул Громов. – Может, ты ее не выменял, а стянул?
– За что обижаете, товарищ капитан? Махнулся честь по чести. Вальтер, сами понимаете, пилотки стоит.
– Верно, стоит. Ты, кстати, переоденься.
– Само собой. Не в хромовых же сапогах ползти за «языком».
Как только набежали тучи, трое разведчиков скользнули за бруствер и растворились в темноте. Прошел час… второй… третий… Все так же методично взлетали ракеты, время от времени постукивал пулемет. Вдруг загремели гранаты, суматошно затрещали автоматы.
Вскоре в траншею ввалились трое. Двое наших, третий – немец с кляпом во рту.
– Где Мирошников? – спросил Громов.
– Прикрывает. Этого взяли без шума: он от пулемета до ветру отошел. А тут, как назло, ракета. Второй номер заметил и открыл огонь. Ефрейтор велел тащить немца, а сам принял бой.
Пленному развязали руки, вытащили кляп.
– Перестарались, ребята, – вздохнул Седых. – Мертвый немец-то.
– Как это мертвый?! Мы его легонько прикладом по кумполу.
– Я же говорю, перестарались, – снова вздохнул Седых. – Не учли, что он без каски, вот и проломили башку.
Потерять «языка» – для разведчика позор. Обычно с ним обращаются бережно, в перестрелке прикрывают, когда попадают на минное поле, первым всегда ползет разведчик. А тут – все было в норме, и на́ тебе! – не уберегли. Парни совсем расстроились, досадливо крякали, прятали глаза. Да и Мирошников что-то задерживался.
– Придется искать, – вздохнул Громов. – Видно, его зацепило. Отлеживается где-нибудь. Пойдут четверо, – приказал он. – Ищите в воронках и овражках. Если жив, на открытом месте не останется.
Два часа ползали по ничейной земле разведчики и вернулись ни с чем. Громов снова послал их на поиск. До рассвета оставалось совсем немного.
– Черт, потеряем парня! – нервничал капитан. – Забился куда-то. Может, сознание потерял. Придется рискнуть. Седых! – позвал он. – Принеси какую-нибудь вещь ефрейтора: сапог или пилотку.
Седых принес офицерскую гимнастерку, в которой Мирошников красовался перед связистками. Когда ее дали понюхать Рексу, у того сразу поднялась шерсть на загривке.
– Ничего не поделаешь, – успокоил Громов. – Знаю, не очень-то его любишь, но надо искать. Нюхай, Рекс, нюхай!
