Замдиректора сидел за столом и что-то писал. Услышав, как распахивается дверь, он поднял голову и посмотрел на Иру.
— Я — Карская Ирина Борисовна. Сегодня вы подписали приказ о моем сокращении, и я хочу спросить — почему?
Замдиректора окинул ее спокойным взглядом, сделал знак секретарше, возникшей за Ириной спиной, и мягким жестом указал на стул напротив:
— Садитесь, Ирина Борисовна. Слушаю вас.
Ира села и внезапно почувствовала, что ее охватывает робость.
— Я… мне сказали, что вы подписали приказ о моем сокращении.
Замдиректора кивнул:
— Да, согласно приказу министерства штатная численность института сокращается на тридцать процентов. К счастью, часть ставок у нас и так были незаполненные, так что сокращение коснулось только двадцати человек.
— Но… почему я… то есть по каким критериям осуществлялся отбор тех, кто попадал под сокращение?
— По самым демократичным. Мы спустили цифры прямо в отделы и там сами решили, кого сокращать.
Иру бросила в жар. Они… как они могли?!
— Но… как же так… — потерянно пролепетала она, — ведь… они мне… я ничего…
Замдиректора молча выслушал ее лепет, а затем успокаивающе произнес:
— Не стоит так уж сильно расстраиваться, Ирина Борисовна. Вполне возможно, что вам как раз повезло. Как мне представляется, институт все равно будут еще сокращать, а возможно даже, и ликвидировать. В мировой практике для решения тех задач, которые перед ним стоят сегодня, достаточно отдела из пяти-семи человек. А у нас двести сорок два. И огромное здание, которое требуется содержать. А главное, как выяснилось, мы никому не нужны. Так что вы — всего лишь первая ласточка. И я распорядился, чтобы всем сокращаемым погасили все долги по зарплате, что нам, скорее всего, и удастся сделать. А вот как будет с остальными, не знаю. Из министерства денег не поступает, одни обещания.
— Но… что же мне теперь делать?
Замдиректора несколько секунд молчал, а затем вдруг тихо произнес:
— Мне кажется, главное — не сдаваться. А чем конкретно заняться — вы найдете. Я уверен.
Когда она появилась в отделе, все поголовно прятали от нее глаза. Каждый оказался очень занятым. Ира рухнула на свой стул и несколько минут просто сидела, глядя в одну точку. А потом выдвинула ящики и принялась выгребать оттуда свои личные вещи. Сложив все в большой полиэтиленовый пакет, так кстати обнаружившийся в нижнем ящике, она подошла к Тимонкиной и тихо попросила:
— Угости сигареткой.
Ира не курила с самого второго курса, с практики, где они с девчонками исподтишка баловались «Явой». Девчонки потом закурили в открытую, а Ира, наоборот, решила не продолжать.
Спустившись на лестничный пролет, на котором обычно собирались институтские курильщики с двух этажей, Ира внезапно обнаружила, что у нее нет ни спичек, ни зажигалки. Она рассеянно оглянулась.
— На уж, прикури, — раздался сбоку голос Надежды Николаевны.
Ира прикурила и, втянув дым, тихо спросила:
— А почему вы мне ничего не сказали?
— Так тебя ж все время нет — то опаздываешь, то раньше уходишь, — ничтоже сумняшеся заявила Надежда Николаевна, устраиваясь на подоконнике и, в свою очередь, затягиваясь сигаретой. — И вообще, ну сама посуди, кого еще сокращать? Мухина — молодой специалист, никак нельзя. Ирисовой — неделя до декрета. Светлане Анатольевне — два года до пенсии. Опять же не по-людски. Ну кто ее на приличную работу возьмет в таком-то возрасте? Тимонкина — мать-одиночка. Так что, кроме как тебя, и некого, согласись?
— А… вас, Надежда Николаевна? — зло прищурившись, тихо спросила Ирина.
— Нет, ну ты, Карская, совсем обнаглела, — возмутилась Надежда Николаевна. — Я в отделе всю общественную работу тащу. Как что — так Игнатьина. Профсоюзные взносы собрать — Игнатьина, стенгазету выпустить — опять я. На день рожденье на подарок собрать или там на похороны — снова Игнатьина! Да как у тебя только язык повернулся! — Она вскочила с подоконника и, возмущенно качая бедрами, двинулась к двери их отдела. Через несколько мгновений оттуда донесся ее возмущенный голос:
— Ты представляешь себе, она мне говорит…
До дома Ира добралась в каком-то тумане. В голове вертелись тучи вопросов, но ни одного ответа. Открыв дверь своим ключом, она тихо вошла и, не зажигая света, начала стягивать с плеч пальто, не сразу заметив, что в комнате играет музыка и раздается шаловливый женский смех. Замерев, Ира с минуту прислушивалась к игривому Славиному голосу, к руладам томного женского смеха, а потом медленно опустилась на тумбу для обуви, как была в пальто, снятом с одного плеча. В этот момент музыка стихла, и сразу же раздался легкий удар и звон струн, а затем жаркий проигрыш, сразу после которого Славик затянул своим сильным, красивым голосом:
Ты одна меня волнуешь,Ты — струна моей души,Взгляд твой — песня менестреля,Ты мне эту песню запиши…
Это было НЕЧЕСТНО. Это была ЕЕ песня. Славик написал ее именно для нее. Он так и объявил всем, когда они в группе отмечали их помолвку (вернее, на самом деле подачу заявления в загс, ну да не все ли равно)…
Песня закончилась. Несколько мгновений в комнате стояла тишина, а затем женский голос задумчиво произнес:
— А вы очень красиво поете, Вячеслав Эдуардович. Чья это песня, я никогда ее не слышала?
— Моя, Илоночка, — с придыханием ответил Славик. — Я написал ее за одну ночь, сразу после того, как увидел вас в первый раз!
— О-о, Вячеслав Эдуардович, так вы, оказывается, еще и поэт…
Вновь заиграл магнитофон, звякнуло стекло.
Ира медленно поднялась, стянула с себя пальто и бросила его на пол, затем будто во сне прошла на кухню и остановилась у плиты. На плите стоял чайник. Ира протянула руку и коснулась крышки. Чайник был горячий, но не крутой кипяток. В этот момент из комнаты донеслось:
— О-о, да вы шалун, Вячеслав Эдуардович… ну что вы, перестам-м-мня… — Голос затих, заглушенный поцелуем. Ира молча протянула руки. Сняла крышку с чайника и, взяв его обеими руками, повернулась и двинулась к входу в комнату.
Первой ее углядела гостья. Ну еще бы, она лежала на спине, как раз лицом к двери. А Славик возился на ней, уже блестя голой жопой. Заметив ее, гостья вздрогнула и, упершись руками в Славину грудь, отлепила его от себя.
— М-м-м-нуа, кто это, Вячеслав?!
Слава проворно соскочил с полураздетой женской фигуры, растянувшейся на их семейном ложе и, торопливо натягивая полуспущенные штаны, растерянно забормотал:
— Ирина, я… это не то, что ты думаешь… просто…
Но Ира его не слушала. Она легонько размахнулась и окатила эту потаскуху, по-хозяйски развалившуюся на ее диване, горячей водой из чайника…
Комнату заполнил отчаянный, почти до ультразвука, женский визг. Эта тварь вскочила с дивана и, торопливо сцапав свои разбросанные на полу тряпки, рванула в прихожую. Славик, придерживая штаны, побежал за ней. Ира криво усмехнулась и, повернувшись, пошла обратно на кухню. Из прихожей раздавался растерянный голос Славика:
— Илоночка, Илоночка… ах ты боже мой! Илона Георгиевна, я, право…
Хлопнула входная дверь, а в следующее мгновение в кухню ворвался разъяренный Славик.
— Ты дура! Курица! Клуша! Ты понимаешь, что ты наделала?! Это же дочка самого Георгия Гогиевича! Да диссертация уже была у меня в кармане!
— Уходи, — глухо произнесла Ира.
— Что? — ошарашенно переспросил Славик.
— Уходи, — еще раз повторила Ира и в упор взглянула ему в глаза, — я больше не хочу тебя видеть.
— Но… — Славик задохнулся от изумления. Что это такое она говорит?.. Затем его губы истерично искривились. — Э-э: нет, ты меня не выгонишь. Это и моя квартира тоже! Я здесь прописан, здесь мой… диван, теле… тьфу. Я тоже здесь живу.
Ира молча поднялась, сгребла с плиты сковородку и повторила еще раз, уже угрожающе.
— Уходи, Карский, не доводи до греха.
— Ты чего? — испуганно спросил тот севшим голосом и попятился в коридор. Спустя мгновение оттуда послышался его визгливый голос: — Хорошо, я уйду, но ты так просто не отвертишься! Я еще вернусь!
Хлопнула дверь, и все стихло. Ира разжала пальцы, позволив сковородке грохнуться на пол, и обессиленно рухнула на табурет. Из глаз градом полились слезы. Ну за что, за что?!. И все в один день… Ведь были же на Руси мужики. Которые вставали ни свет ни заря и шли в поле, и пахали, сеяли хлеб, растили детей, подбрасывали их к небесам своими сильными руками. А когда приходила беда, то надевали шеломы, брали в руки мечи и, поцеловав жену и обняв на прощание детей, шли под княжеский стяг, заслонять землю свою от любого, даже самого грозного врага. Не мужики, а дубы, скалы… куда же они все подевались-то…
Глава 4
