– Вы торопитесь? – неискренне забеспокоилась воспитательница. – Мы уже кончаем, осталось совсем немного.
– Ничего, пожалуйста, работайте… Просто сегодня суббота, – с виноватым огорчением пробормотал папа. – Я пришел с работы пораньше… Всех уже забрали. Ну, ничего, ничего, пусть трудится…
Все это было как-то глупо, особенно когда она водила его рукой. Наконец все, что она хотела, было сделано, и она уже собралась отпустить Фурмана, но он, успокаивающе посмотрев на папу, который не отходил от дверей, сказал воспитательнице: «Тут надо еще луну». Она слегка удивилась, но дала ему устроить над крышей маленькую желтую луну и несколько звездочек. Правда, под конец взяла и намалевала луну в два раза больше.
– Ну, теперь все, – сказала она. – Молодец. Иди.
И Фурман с немного грустной улыбкой пошел к папе. Потом в семье долго говорили, что Сашины рисунки отправили на конкурс в Германию.
На фабрике зайчиком
К 7 Ноября детский сад должен был принять участие в праздничном концерте на швейной фабрике. Воспитательницы фурмановской группы оживленно сочиняли басенную сценку из жизни маленьких животных, вскоре были распределены роли и начались репетиции. Родителям пятерых исполнителей за три недели было поручено пошить для них соответствующие костюмы.
Худенькому подвижному Фурману досталась роль зайчика: он должен был выбежать на сцену, произнести громко и отчетливо одну фразу, перекувырнуться и, отойдя на положенное место, замереть. У медведя и лисы слов было побольше («Не слышу! Сначала!» – с равнодушным упрямством орала воспитательница), но все же главную трудность представлял кувырок.
Пока бабушка шила из белой простыни облегающий комбинезон и раздумывала над конструкцией заячьих ушей, Фурман настойчиво, порой приходя в слезливое отчаяние, пытался освоить кувырок вперед через голову. Воспитательницы лишь примерно обозначили это задание на пальцах. Папа, горя желанием помочь, один раз даже попробовал перекувырнуться на коврике, но нелепо завалился набок, вызвав трагический смех Фурмана. Наконец упросили помочь Борю. «Ну, что тут у тебя?..» – с деловито-усталым видом спросил он.
Проблем было три. Во-первых, при падении на руки неодолимая инстинктивная сила заставляла Фурмана оттягивать голову назад, что, естественно, сразу делало кувырок невозможным, в лучшем случае грозя переломом шеи. Следовало, наоборот, подгибать голову вниз, чтобы она мягко проходила между опирающимися руками. Но руки тоже сами собой стремились выпрямиться и оттолкнуть падающее тело, в результате чего Фурман подпрыгивал вверх ногами и рушился на ту или другую сторону. Руки должны упруго согнуться – с обидной, но убедительной резкостью показал Боря фурмановским рукам. После нескольких испытаний Фурман догадался, что должен как бы катиться, как мячик, и Боря косвенно похвалил его, сказав: «Ну вот». Но самым трудным оказалось встать на ноги после кувырка. Тут, кроме всего прочего, требовалось усилие брюшного пресса, которое Боря не мог проиллюстрировать на понятном для Фурмана языке. Болезненное тыканье в живот тоже не помогло. Дело застопорилось, и Боря добродушно, но твердо отказался продолжать тренировку: мол, у тебя уже почти все получается, а мне еще уроки делать. Несколько огорченному Фурману пришлось принять помощь папы, который теперь пытался схватить его за руку на выходе из кувырка и вытянуть вверх, в стоячее положение. Постепенно это перешло в бессмысленный непрерывный хохот, на чем тренировка и завершилась. Как раз и мама позвала ужинать…
Перед генеральной репетицией, в самый последний момент, бабушка наконец придумала, как закрепить уши. Костюм в целом был одобрен воспитательницами и музыкальным руководителем, и сам Фурман тоже перекувырнулся вполне грамотно, но родителям зайчика было велено срочно доделать забытый впопыхах хвостик.
Назначенный день выдался довольно холодным. На домах повсюду уже висели красные флаги, и в воздухе стояла какая-то торжественность. Встречаясь в детском саду, празднично одетые дети с ревнивым и чопорным удивлением оглядывали друг друга. Сдерживающие волнение девочки в прекрасных светлых платьицах вызывали у мальчиков странную оторопь, и они с робкими усилиями опознавали в маленьких дамах их «здешние» черты и повадочки.
Швейная фабрика оказалась в одном из дворов напротив детского сада. В заполненном легким гулом работающих машин вестибюле детей разделили, и «артистов» темными коридорами повели переодеваться.
Два зайчика, лиса, медведь и девочка Маша с помощью приставленной к ним воспитательницы нарядились в свои простынки и шкурки и, тупо посмеиваясь, стали ждать своего выхода. В непонятном помещении, где они находились, гулял жуткий сквозняк, который скоро заставил их примолкнуть и съежиться, спрятав заледеневшие ладошки между ногами. Воспитательница, то и дело поводившая плечами, пыталась их как-то подбодрить и через некоторое время посоветовала набросить поверх костюмов их пальтишки и курточки. Постепенно ими начала все больше овладевать странная уверенность, что уже ничего и не будет, и они думали только о том, как и когда их отсюда выведут.
Почти незаметно для себя попав на сцену, они с машинальной заботой принялись произносить свои реплики и совершать разученные движения. Из-за кулис Фурман видел их отчаянно испуганные глаза.
– Ну, давай! Теперь ты!.. – подтолкнула Фурмана слегка взволнованная воспитательница, и он, как положено, выскакал на сцену. Полутемный зал, который Фурман ощущал одним боком, пестро шевелился и мягко шуршал. Глуховато сказав куда-то в пространство заветную фразу, Фурман попрыгал к толстому мату из грубой кожи и, почти не притормозив, стал делать кувырок на своих деревянных конечностях. С размаху он тяжело стукнулся макушкой, а на выходе чуть не завалился влево, но начальная скорость помогла ему в конце концов встать на ноги, и он с гудящей, слегка кружащейся головой под неровные аплодисменты занял предназначенное ему место между другим зайцем и лисой. Здесь он должен был замереть до уже скорого конца представления.
Обменявшись тихими улыбками с застывшими в своих позах соседями, Фурман в первый раз прямо взглянул в таинственно гудящий пульсирующий зал. Зрители оказались совсем близко. Первые два ряда занимали дети. Лишь несколько из них с разинутыми ртами еще следили за происходящим на сцене, остальные были давно заняты друг другом, и Фурман с отстраненным интересом отметил отдельные эпизоды хорошо понятного ему шевеления и шебуршания. По краям активно работали воспитательницы, а дальше, за светящимися белизной рубашечками, за розовыми облачками бантов и газовых платьиц с блестками, за всеми этими хохолками и хвостиками сидели расплывшиеся умиленные женщины, большие сонные мужики, несвежие девушки со слепым задором в глазах, злые посмеивающиеся парни, хитроватые дедульки, строгие худые тети с желтоватыми лицами и недоверчивыми черными глазами…
Представление закончилось, и все захлопали.
На «мертвый час»
Во время дневного сна Фурман уже давно не засыпал, хотя иногда это случалось – почти неожиданно для него самого. Привычная процедура «мертвого часа» начиналась с того, что в небольшой нише перед дверью в кладовку из зала выстраивалась очередь за раскладушками, матрасами и постельным бельем. Няня, стоявшая в дверях кладовки, старалась выдавать все это в определенном порядке, который то и дело нарушался по бестолковости получавших, тупо хватавших сначала матрас, а потом приходивших за раскладушкой.
Раскладушки расставлялись в зале тремя параллельными рядами, но места не были жестко закреплены за каждым, кроме нескольких случаев, требовавших то близости к туалету, то особого удаления от окна или особой тишины – для таких был отведен целый угол. Остальные ложились где хотели, но воспитательницы следили, чтобы те, про кого было известно, что они не спят, не оказались рядом. По этому вопросу велась постоянная война, в которой обманы часто удавались, но и возмездие в виде томительного стояния полураздетым на проходе – с еще более страшной, но ни разу не исполнившейся до конца угрозой снятия трусов, – находило своих жертв и иногда становилось массовым. Это было уже не смешно.
Тут многое зависело от соседа. Оказываясь между спящими, Фурман тихонько лежал и мечтал о том о сем. Частые наказания ему надоедали. Поэтому он неторопливо мигрировал по залу.
Однажды, благодаря болезни кого-то из маленьких, Фурман очутился со своей раскладушкой самым последним в ряду, в нише около двери в кладовку. Здесь было свое окно, стоял письменный стол воспитательниц и помещались две раскладушки. Видимо, это было очень тихое место, поскольку воспитательница, ходившая с дозором между рядами, никогда сюда не добиралась. Фурмана это устраивало, так как пронизывающий контрольный взгляд даже при отсутствии преступления был неприятен. Кроме того, близость к кладовке позволяла ему вскакивать самым первым – мол, нужно же освободить проход, а укладываться последним – надо же дать всем пройти! Так что Фурман здесь задержался до выздоровления хозяина.
