Но за спиной он вдруг учуял — и мышцы спины судорожно вздыбили плечи — и заторопился открыть дверь: мягко и стремительно скатывается по лестницам, по тёплым следам его босых ног, нечто.
Толстую кнопку заело — медленно, медленно открывается дверь! Леон обернулся: на площадке лифта — за две короткие лестницы от него — отпечатанные на стене объявления для жильцов быстро увеличиваются, искажаясь, как под гигантской круглой лупой.
"Открывайся!" — взмолился Леон.
Дверь под руками дрогнула и внезапно легко метнулась в сторону, ударившись о стену. Он не стал оглядываться на полуосвещённый подъездный холл-аквариум, не стал останавливаться в раздумье, куда бежать дальше, — сразу свернул за подъездный выступ, скрывший его от любого выскочившего бы из подъезда, и побежал по пешеходной дорожке к торцу дома. Стараниями жильцов дорожка там сплошь засажена шиповником и черноплодной рябиной, а дальше — два сквера, поделённые проезжей частью.
Чувствуя себя преступником — знать бы, в чём виноват! — пригнувшись, он нырнул в кусты. Стриженые, с сухими кончиками, короткие ветки цепляли его футболку, царапали голые руки. Он прикрывал руками лицо, но наступил, кажется, на шип, дёрнулся от боли — по скуле резануло. Вгорячах он не сразу понял, выскочил на дорожку, пересекавшую сквер. По вспотевшему лица мазнуло прохладой, и вот тогда-то ощутилась царапина. Леон остановился. Плохо соображая, что делает, потрогал царапину, слизнул с пальцев сладковато-солёную влагу — "увидел", как чернеет верхний край зеркала…
Сзади зашевелились кусты. Может, только ветер?.. Дёрнулось сердце и раскачалось — бом-бом-бом!.. Больно… Чёрная тень под ногами вытянулась указкой к противоположному ряду кустов. Он продрался сквозь него, выскочил на дорогу, чуть обежал следующий сквер — с той стороны, где его не мог достать колпачно-безразличный белый свет фонаря.
Уже на проспекте несколько раз мимо проезжали машины: припозднившиеся легковушки, патрулирующая улицы милиция; беззвучно, но мелькая беспокойными огнями, промчалась "скорая". Всякий раз он быстро прыгал на тротуар и усмирял бег и дыхание, а потом бежал снова.
Врага он не видел: если в кустах он невольно обозначил себя шелестом листьев, то на открытой улице оказался совсем невидим. Хотя нет. У магазинчика, хозяева которого решились на светящуюся вывеску сиреневато-алого цвета, давящего на глаза, на зыбком неоновом асфальте (Леон оглянулся), вспухла бесформенная, пронизанная чёрными нитями глыба…
Через час Леон потерял всякое представление, где находится. Он бежал мимо какой-то бесконечной решётки, видел за нею высокие кусты, знал, что внутри, за кустами, огромное пустое пространство… Но знал это краем сознания, точно так же, как удивлялся где-то там, далеко в самом себе, что ещё бежит. Ноги работали на абсолютном автомате — он давно их не чувствовал (пробежки по утрам с Мишкой и его другом, — напомнили со стороны, — забыл? Пацанам спасибо!)
В голову мысль будто ударила повтором-набатом: "Пацанам спасибо! Пацанам спасибо!"
За спиной множество глаз будто выстрелили белым излучением.
"Не могу… больше…"
Он неловко сложился, упал на колени, не имея возможности даже откашлять царапающую сухость в горле. Физическая слабость на мгновение вызвала малодушную мысль об отдыхе. Теперь, когда он упал на колени, усталость вздула болью мышцы ног и подожгла их со ступней.
Многоглазое чудовище распочковалось на отдельных мотоциклистов. Они замедляли скорость машин, кругами объезжали лежащего на дороге "пьяного" и постепенно исчезали, продолжая путь во тьму.
Последние трое остановились.
— Братва, глянь-ка на его ножищи! Я то же вижу, что и вы?
— Кровь, — констатировал второй, тоже направляя фару на ноги лежащего. — Похоже, он не пьян.
Он оставил мотоцикл, брезгливо ухватился за футболку на плече лежащего, перевернул Леона.
— Я не пьяный. Мне бежать дальше надо… — прошептал Леон.
— Ничего не слышу! Братва, помоги мне забросить его на машину, довезём до сбора, там сообразим… Может, с бабой был, да муж поймал. Пойлом от него не воняет…
Двое усадили Леона за спиной третьего, велели держаться за куртку, и поотставшая троица помчалась догонять своих. Двое мотоциклистов ехали позади, и Леон благодарно оценил их предусмотрительность: ребята приглядывали за ним, чтобы не свалился.
7.
Тихую августовскую ночь мотопробег преобразил в агрессивный низкий аккорд из звуков, бегущих по неопределённой тьме белыми полосами и пятнами. Леон обмяк за спиной неожиданного самаритянина. Теперь, когда действовали руки, до сих пор отдыхавшие, а тело (на жжение подошв он старался не обращать внимания) погрузилось в тяжёлое оцепенение, он впервые задумался над неясным впечатлением, которое маячило пока едва уловимыми контурами.
Звонок из прошлого? Нет, если это и память, то явно не память о событиях… Совсем недавно он нечаянно подслушал разговор Мишки и Вадима. Да что подслушал — сидел в гостиной, где друзья болтали, и читал газеты. Ребята его не стеснялись, знали, что в беседу не влезет, пока не попросят. С некоторым раздражением Вадим жаловался: "То ли у меня одного такое бывает, то ли у всех? Мишк, вот представь: беру бумагу, карандаш и чувствую — сейчас такое нарисую! Да хоть свой портрет. Понимаешь, настолько чувствую, что даже вижу этот карандашный рисунок, все движения карандаша вижу. А как начну рисовать — сплошное уродство! Ну, почему?!" Мишка глубокомысленно предположил: "Может, в прошлой жизни ты был художником? Взгляд и понимание остались, а рука нетренированная…" Вадим тогда с тоской протянул: "Лучше бы вообще ничего не осталось… Жутко неприятное чувство потом…" Леон посочувствовал парню и забыл бы о разговоре, если бы не каждодневные записи в дневнике. Всё, что в дневнике, — и в голове. И вот беседа молодых людей вспомнилась во всех подробностях
Потому что у него, у Леона, тоже появилось это предугадываемое впечатление прекрасной возможности.
Например, если сейчас же он попросит мотоциклиста остановиться, если дождётся своего странного преследователя, то нескольких жестов хватит, чтобы взорвать это нечто в клочья. Или определённого взгляда. Или нескольких слов.
Есть же заклинания, заговаривающие зубную боль… А направленное на преследователя? Это заклинание должно быть похоже на кошмарную абракадабру с обилием согласных — рычащих и хриплых…
Его губы вдруг выстрелили беззвучный, но выразительный мимический набор движений. Леон удивлённо улыбнулся обветренным ртом: повтори он вслух то, что изобразили его губы, получилось бы, как будто волк пытается прорычать человеческие слова…
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
