в месяц она встречалась с подругой. Без детей, мужей и ограничений во времени.
Мы с двухлетним сыном. Глаза слипаются. Даже не всегда разбираю, что он бормочет. Поиграли в машинки. Поболтали как будто по душам. Малой без боя заснул, я перебрался на свой диван.
Разбудил скрежет замка. В мою комнату, спотыкаясь, вошла жена и бесцеремонно включила торшер. Настолько пьяной я её ещё не видел. Сладкий запах перегара смешался с густым ароматом парфюма и не мешал её очарованию. Я восхищался её образом, как на памятной школьной дискотеке. Но на этот раз она не сдерживала себя в выборе средств, вызывающий макияж дерзко бросал вызов, а не вызывал эстетическое наслаждение. Она потрясала меня, хоть и покачивалась.
Даже ничего не сказала, только пристально посмотрела, поправила волосы и прыгнула на меня неистово. Еле слышные, сдавленные стоны меня возбуждали не меньше, чем миниатюрная грудь, а её активность нивелировала мой скудный опыт. От резких толчков ворчливо скрипел не готовый к таким нагрузкам старый диван.
Неужели это происходит со мной? Крепость выглядела непреступной… Я даже не планировал осаду. Её и не потребовалось – ворота распахнули изнутри.
Когда всё закончилось, она резко отвернулась и сразу заснула в задранной юбке и расстёгнутой блузе. Я сидел на кровати, сон отступил. Лучший день в моей жизни. Экстракт счастья разливался по уставшему телу.
Так случился наш первый секс. Неожиданный, пьяный, меняющий многое. Она уже спала, а я жадно целовал её губы, шею, щёки, лоб, стараясь поверить в своё счастье.
Следующую неделю мы трахались ежедневно. Да, именно трахались. Мы не любили друг друга и не занимались сексом. «Любовь» – окультуренный эвфемизм для придания чего-то нарочито невинного этой забаве. «Секс» – слишком сухо, ему идеально подходит такое же скупое на переживания слово «фрикция». Пресно, как спортивная статистика: «легкоатлет пробежал стометровку за одиннадцать секунд» недалеко стоит на оси эмоций от «вчера с женой занимался сексом». А вот «трахаться» – достаточно живое слово, подходящее для состояния, когда два человека хотят и разрывают друг друга, магнитуда толчков нарастает, всё пространство накалено зашкаливающей похотью, и поток обжигающей лавы пробивается наружу.
Сексом стали заниматься позже, когда пепел развеялся и мы вернулись к обычной жизни. А в течение той недели мы нетерпеливо ждали, когда уже настанет вечер. И как только ребёнок засыпал, срывались с цепи и бросались друг на друга.
* * *
– Ты только и делаешь, что говоришь на каждом шагу, как носил его по ночам.
– Я кого-то обманываю или преувеличиваю?
– Складывается впечатление, что ты один тащил на себе ношу воспитания.
– Нет, но, вообще-то…
– А ты хоть имеешь представление, как мы проводили дни? Сколько врачей обошли? Я ещё не говорю про свору специалистов, которые так себя называли и обещали как-то помочь.
– Подожди, не заводись.
– Ты хоть в курсе, какие ему поставили предварительные диагнозы?
– Догадываюсь, но…
– Наш ребёнок жил не только ночью. За ночи я благодарна тебе, но не надо думать, что пока ты работал, мы отдыхали.
– Я никогда так не говорил.
– Но с каким апломбом ты вещаешь первому встречному про ваши ночные прогулки! Я бы на месте слушателя возненавидела мать.
Кое в чём она права. Те несколько лет я прожил в мареве, иногда не понимая, какой сейчас день недели или даже время суток. Я жил на автопилоте, копил последние силы ради этих бессонных ночей. Вряд ли о чём-то ещё я смог бы связно рассказать больше двух предложений, вспоминая тот период.
Когда всё прошло, не потребовалась операция, обошлось без тяжкого диагноза, я не стал углубляться в эту тему, ведь она утратила значение.
Понять жену в полной мере смог только спустя несколько лет после окончания ночных кошмаров. Мы занимались ремонтом, выкидывали накопившийся хлам, перетрясли шкафы и коробки. Ревизии подверглись все найденные вещи, и много чего отправилось на помойку. В мусорных мешках я увидел гору эскизов, перечёркнутых неудавшихся рисунков, кучу учебников по английскому, экономике, финансам, налогам. Сотни, если не тысячи пометок карандашом подтверждали настойчивость ученицы. Я не мог понять, когда жена их успела прочитать. Но это не самое главное открытие. Моё внимание привлекла тетрадь формата А4. Она распухла от обилия вклеенных, дополнительных страниц. Раньше я никогда не видел её.
Почерк жены. Аккуратные, без наклона, с ювелирной точностью подогнанные друг к другу пузатые буквы. Тщательно разлинованные страницы. Порядковые номера записей. Даты, время, фамилии врачей, адреса клиник, больниц, квартир. Наблюдения, рекомендации. Отдельно подшиты газетные вырезки, распечатки о разных болезнях, рекламные объявления медицинских центров. Стоило одному специалисту посоветовать домашние упражнения, как в тетрадке появлялся раздел, в котором фиксировалось ежедневное выполнение всех необходимых действий. Так же скрупулёзно описано отношение маленького пациента к любым манипуляциям. Я зачитался и даже не заметил, как в комнату вошла жена. Отвлёкся от идеального архива – она смотрела в упор и молчала. Я смутился под этим взглядом, спешно перебирая уместные фразы.
– Я даже представить себе не мог, сколько ты делала ради его здоровья.
– Теперь можешь.
На исписанных мелким почерком страницах перечислялись возможные диагнозы и методы лечения. Всё-таки я боялся их. Достаточно прочитать эти страшные слова, чтобы представить ужас, через который она проходила днём.
Отдельный раздел посвящён медикаментозным терапиям. С какой-то монструозной педантичностью она описывала дозировки, указывала точное время, когда давала препараты, избегая округлений: 14:12, 09:03, 19:59. Она каждый раз описывала реакцию ребёнка, как задабривала его, что говорила перед приёмом очередной таблетки, перечисляла несработавшие методы.
Подробная хроника болезни впечатлила. Я ещё не оторвался от чтения, когда услышал:
– Не забудь её выкинуть.
– Что?
– Мне повторить или ты не согласен?
– Я хочу…
– А я не хочу… Не хочу больше видеть эту тетрадь. И ещё больше не хочу видеть, как её кто-то читает.
– Даже я?
– В первую очередь ты.
– Почему?
– Потому что это больно.
– Что именно?
– Вспоминать неизвестность, страх перед надвигающейся катастрофой, насквозь мокрые от слёз подушки. Или ты думаешь, что я дрыхла ночи напролёт, пока вы гуляли? И самое главное – я не хочу вспоминать, как в одиночку воюю со всем этим и некому даже рассказать об этом.
– Почему некому? Я всегда с тобой рядом.
– Видел бы ты своё лицо, когда я пыталась рассказывать о наших походах к врачам. Ты зевал или делал такую гримасу, как будто ничего не хотел об этом слышать. Уже через десять минут ты забывал, что сказал доктор.
– Ты преувеличиваешь.
– Нет.
– Я вырубался на ходу.
– Вот поэтому я тебе и не говорила всего этого. У меня
