Тут она попала в низкий проход под домом, который покоился на каменных подпорках и переложенных между ними балках. Просвет закрывала зыбкая толпа, но Золотинку пропустили, принимая ее за участника шутовского действа, за лубяного ратника со шлемом и с копьем.
На прилегающем пустыре гремело конное ратоборство. Пыль застилала воздух, частым путанным эхом отдавался между стенами топот копыт, потом звонкий, полновесный удар — и рев, свист, улюлюканье, смех, восклицания. Лубяные витязи мчались навстречу друг другу, но сражались они не между собой, а с деревянным щитом, установленным на конце перекладины, которая вращалась на столбе. Самый столб высился посреди ристалища, разделяя скачущих во весь опор витязей.
Все это, ненароком оказавшись в первых рядах зрителей, Золотинка схватила одним взглядом и большего не успела. Народ, раздраженный Золотинкиным вооружением — ушат и жердь, вытолкал ее на ристалище; чьи-то настойчивые руки пытались ее схватить, она уклонилась и так удачно, что очутилась на поле в тот самый миг, когда скачущий по соседней дорожке витязь сокрушительным ударом грабель начисто снес щит — перекладина взвизгнула на вертлюге, витязь припал в седле, чтобы не попасть под другое, резко крутнувшееся плечо перекладины. И Золотинка пыталась присесть — поздно!
Высоко укрепленная перекладина ничем ей как будто бы не грозила, да Золотинка не учла — где тут учитывать! — что на конце свободного плеча висел узкий мешок с песком. Он мотнулся, взвиваясь по кругу, да так саданул — со звоном — по ушату на голове, что помойный сосуд брызнул, разлетевшись клепками.
Толпа так и ахнула.
А Золотинка, целая и невредимая, но ошеломленная в точном значении слова, даже и не пыталась опамятоваться, только то понимала, что без ушата не возвратиться ей в особняк Юлия. Она не позволила себе ужаснуться, но с бессловесным отчаянием загнанного в угол и все потерявшего человека кинулась собирать клепки и развившиеся кольцами обручи. И тут же новый топот, всплеск волнующихся на разные лады голосов заставил ее шарахнуться, чтобы увернуться из-под ног расскакавшейся сверх своих сил клячи с костлявой грудью и жалким тощим хвостом, стыдливо подвязанным под самую репицу. Дико скосив глазом, кляча промчалась, унося всадника, на плетеном шлеме которого скалился разинутой подошвой башмак.
Золотинка бросилась опять к растоптанным, раскиданным клепкам и в то же мгновение с умопомрачающим шумом — стук-грох-шлеп! — прибыл к ней и товарищ. Выбитый из седла витязь крепко грянулся оземь корзиной-щитом, что прикрывала грудь. И пока барахтался в облаке пыли, потеряв понятие о пространстве оттого, что круглый шлем навернулся на глаза, Золотинка выхватила из-под поверженного две или три клепки. Быстро сгребла она остальное, сложила на руку поленницей, подняла копье, то бишь жердь, и пустилась прихрамывающим бегом вдоль ристалища наутек, озираясь, чтобы не попасть под копыта. Единым духом проскочила она остаток дорожки, на росстани, где улица развалилась надвое, последний раз оглянувшись, шарахнулась влево, и как раз налетела на пузатого, с оскаленной пастью змея.
От неожиданности она уронила руки, дубовые дощечки посыпались частой дробью, и это роковое обстоятельство, повлекшее за собой мгновенное раздвоение чувств и побуждений, стало замыкающим звеном в цепи Золотинкиных злоключений. Она не бросилась прочь от змея, который быстро двигался на колесах — бежать не бросилась, но и клепки забыла. Ничего она не успела сделать, ни того, ни этого, а осталась столбом, разиня рот.
И змей, тщетно искавший жертву среди сторожкой, с глумливым смехом сыпанувшей толпы, жертву обрел. Припавшая к земле челюсть подбила Золотинку под ноги — девушка упала в пасть, лязгнула пружина — Золотинка очутилась в капкане. По сторонам змеевой пасти торчали ноги, голова и рука, неизвестно какая, а другая при этом подевалась так, что защемленная Золотинка и отыскать ее не могла.
Только больно было — везде. Толстобрюхий змей нестерпимо трясся на колдобинах, ускоряя ход под уклон. Радостная толпа прибывала в числе и так круто завернула чудовище на повороте, что змей выбил крылом окно, и выкатил с визгом на ристалище.
Золотинка не кричала. Бесполезно было кричать в этом свихнувшемся с голоса нечеловеческом вое. Она закусила губу и жмурилась, зажатая болью. Среди хохота, рева и дребезжания, среди стука, скрипа и воплей нельзя было разобрать одинокий, беспомощный стон. Никто не слышал Золотинки.
И лишь один человек о ней думал.
Это был неприкаянно блуждавший в толпе Юлий. Как и час назад, когда, истомившись многолюдством придворного обихода, он замыслил побег и через кишащие челядью службы тайком и в чужом обличье пробрался на кухонные сени — как и час назад, как все эти дни и недели после отбытия из Толпеня, Юлий искал одиночества. И хотя остался теперь наконец один в долгожданном уединении среди толпы, испытывал потребность бежать и дальше. Спокойствие Юлий потерял по дороге. Он злился, он смеялся и возбуждал в себе досаду на свой собственный смех. Но ведь не этой же злости, не этих перебаламученных чувств он искал, когда заторопился схватить ушат с помоями, рассчитывая добыть себе таким образом пару часов безвестности!
То столкновение в сенях… нечто такое тогда возникшее, не до конца осознанное… Вся эта глупость… И эта щедрая, неожиданная улыбка свалившегося на него со ставнем в руках мальчишки, который оказался девушкой…
Напрасно пытался Юлий встряхнуться — он никого не видел. Они все, кто умышленно задевал его локтем, кто дарил лукавой улыбкой, не обладали способностью задерживать на себе взгляд, взор Юлия проваливался сквозь них, и проступало вот это — ни на что не похожее.
Просто какая-то дурь.
Кстати подвернулась потерянная кем-то тряпичная полумаска, Юлий бессознательно отряхнул ее и надел, завязав тесемки.
Примечательно, что мысль о заморской принцессе Нуте ни разу не взошла Юлию на ум. О ней он не вспоминал и даже как будто не очень верил, что скоро, может статься, в ближайшие дни, предстанет перед ним некая заморская дива — предстанет с единственной целью, кажется, подтвердить приятное сходство со своим собственным имевшимся у Юлия портретом.
Юлий, конечно же, понимал, что Нута живой человек и несомненно существует — раз нарисован с нее портрет. И потом не было бы этой строки в государственном договоре, где одна из вошедших в соглашение сторон называлась Нутой. Чего ради стали бы они называть принцессу по имени, если бы не имели в виду совершенно определенного человека — имя, выплывающее в восьми листах тяжеловесных подробностей. Действительность принцессы подкреплена всей мощью мессалонского государства. Они не оставили Юлию ни малейших поводов для сомнений — о чем же тогда беспокоиться? И Юлий старался не беспокоиться — с тех пор, как поддался уговорам отца и утешил его родительское сердце обещанием жениться.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
