— Мы пропустили сточную канаву, — пыталась растолковать происходящее Золотинка. — Нам не сюда надо. — Не выдержав все же изумленного взгляда, которым принял ее рассудительную речь Нелюдим, она потупилась и скромно кашлянула в горсть. — Но я же сказал стой. Вот. Мы прошли канаву…
На штанах Нелюдима заметны были жирные пятна и Золотинка, наверное, выглядела не лучше, но позабыла это проверить. Объясняться особенно не приходилось: их толкали, поток людей стремился вниз, к сверкающей между черными домами прорези моря. Мальчишки скакали через бадью и через уставленную наискось по улице жердь. Продетая по противоположным концам бадьи сквозь отверстия торчащих, как уши, клепок, жердь лежала на соблазнительной высоте в полтора, от силы два локтя над мостовой.
— Если мы сейчас же не смоемся, нам хана, — коротко заключила Золотинка.
Они взялись за жердь лицом друг к другу.
— Значит так, — заговорила она наконец, возвратив себе самообладание. — Я, — показала на себя пальцем, как разговаривают с туземцами Людоедских островов, — иду впереди. — Те же пальцы изобразили шагающего через ушат помоев человечка. — Иду вперед. Ты, — пальцем в грудь Нелюдиму, он неопределенно кивнул, — становишься сзади, — и показала, где это сзади, чтобы исключить недоразумения. — Я иду. Ты за мной. Понял?
— Понял, — кивнул юноша, но с некоторым как бы сомнением.
— Сливаем помои. Возвращаемся на кухню. Договорились?
— Договорились? — бессмысленно переспросил юноша. Но она не стала обращать внимания на мелкие глупости, достаточно было и больших.
— Я поведу в обход. Иначе уже не пройти — куда! — Она кивнула, показывая на забитую народом улицу, там стояла повозка с хлебами и пивом.
Они взяли жердь и, бдительно друг за другом приглядывая, со всеми возможными предосторожностями бережно уложили ее на правое плечо.
Скоро пришлось остановиться, чтобы пропустить отряд конных витязей с корзинами на головах и с метлами вместо копий. Плоские корзины-щиты, подвешенные на пропущенной кругом шеи веревке, прикрывали грудь и левую руку бойцов, а на плетеных шлемах с прорезями для глаз красовались знаки родового достоинства: рваный башмак, срамные принадлежности одежды, тыква и даже подвязанная за ноги живая курица — она озадаченно, не понимая еще вполне весь ужас своего положения, квохтала и дергалась.
Пропустив лубяных витязей и пешую их свиту, Золотинка свернула в щель между домами. На повороте она оглянулась — Нелюдим ее нес ушат с тем покорным, безропотным видом, с каким исполняют обыденную, утратившую первоначальный вкус работу. Ничто особенно не занимало его: ни вызывающий смех красивых девушек в личинах, которые оставляли открытыми свежие губы и подбородки, ни замечательно толстые зады откормленных на дешевом хлебе мужиков и баб, ни мишурный блеск поддельного золота, ни нарочитая рвань — ничто не оживляло взора. Нелюдим покорился Золотинкиному руководству, покорился необходимости — не осталось даже прежней запальчивой злости, с какой схватился он поначалу за ушат, и Золотинка ощутила легкий укол жалости. Жалости, смешанной, пожалуй, и с раздражением: было все же в этом что-то неестественное, словно бы парень придуривался, нарочно не хотел веселиться, противопоставляя здоровой колобжегской непринужденности их столичное благонамеренное уныние. Золотинка ревновала отечественный праздник, не замечая, что и сама-то, придавленная полновесным ушатом помоев, глядит не особенно радостно.
Протиснувшись по извивам сырой и вонючей щели, Золотинка отомкнула левой рукой запор калитки. Они попали в узкую, круто забиравшую в гору улочку, которая называлась Чулок. Золотинка рассчитывала подняться тут до истоков канавы и, опорожнив наконец злосчастный ушат, вернуться по Китовой улице к княжичеву особняку. Дома выходили на Чулок тылом, выставляя самые неприглядные свои части: неровный камень кладки, рассевшиеся двери, кривые зарешеченные оконца, многие из которых заложены были к тому же кирпичом и камнем. Слепая, шатавшаяся без понятия улица походила на ущелье, дно которого устилали мусор и кухонные отбросы.
Улочка оставалась безлюдна… на удивление даже безлюдна. Но не это смутило Золотинку, а торчащие кое-где по верхнему обрыву ущелья головы. Засевшие высоко над гнилым дном зрители молчаливо наблюдали одинокое продвижение помойного ушата… как-то нехорошо, двусмысленно смотрели. Грубые двери по сторонам улицы, в обычное время отворенные для кухонного чада, были закрыты и, может быть, заперты — почувствовала Золотинка. Она оглянулась: Нелюдим, не знакомый, по-видимому, с обычаями и нравами древнего колобжегского праздника, не тревожился сомнениями. Он озирался в этом диком кошачьем месте не без любопытства. И только.
Обеспокоенная за двоих, Золотинка уловила за уходящим вверх поворотом нечто вроде блеяния… И вот — невнятный шум, крик, хлопающие удары, топот. И словно сорвалось: что-то тяжелое дробно покатилось вниз, ударяясь о края ущелья.
— Берегись! — крикнула Золотинка Нелюдиму, который озадаченно на нее уставился. Она подалась вбок, под самую дверь, на приступок, а простодушный Нелюдим — угрюмый нрав его не исключал известного простодушия — остался посреди ущелья на пробитой в мусоре тропе, озираясь и поглядывая на Золотинку с неким подобием недоверчивой улыбки на губах.
Но много времени не потребовалось, чтобы улыбка его исказилась, — сверху из-за уступа улицы выскочил на косогор огромный баран с каменными рогами и в припадке злобного отчаяния ринулся вниз. С вполне уместным при таких обстоятельствах проворством юноша прянул вбок, не выпустив при этом шеста, — баран промелькнул под ушатом, звонко щелкнув рогами о днище.
— Брось! Ставим! — быстро сказала Золотинка — бесноватый баран, колыхнув ветер, пронесся и скрылся, а сверху доносилось все то же осатанелое блеяние, удары и гомон занятой ответственным делом толпы.
Они бросили ушат вместе с шестом посреди улицы где пришлось; ушат плеснул и накренился, но не опрокинулся, зацепившись выступающим краем днища за булыжник. Золотинка лихорадочно оглядывалась в поисках спасения: попасть под рога и под ноги обезумевшему барану не такая уж шутка для совершенно беззащитного и не готового к приключениям человека. Она толкнула дверь, разумеется, запертую, и больше уже не раздумывала — едва послышался нарастающий топот, коротко разбежавшись, прыгнула и зацепилась за оконный ставень, ноги ее болтались в воздухе.
— Сюда! — крикнула Золотинка юноше, а тот, нерасторопный, как все Нелюдимы, мешкал — не было поблизости другого ставня, а бежать поздно. Новый баран с налитыми кровью глазами мчался вниз по ущелью, и юноша, сбитый секущим ударом, рухнул, как подкошенный.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
