— Ну-ну! Довольно, малышка! Хватит! — с усилием, сквозь зубы приговаривал усатый молодец — латники дрогнули и поддались под внезапным напором толпы.
Но малышка была вовсе не Золотинка, а долговязая девица, на голове которой мотался в крайне неустойчивом положении венок.
И тут все дико вскричали «ура!» — девица тоже, хотя и уронила при этом венок прямо в усатое лицо латника — нельзя было подвинуться, чтобы перехватить цветы. И стражник, набычившись от усилия держать распластавшуюся на нем девицу, хрипел «ура!» А Золотинка сипела от боли — ногу-то ей все-таки отдавили.
На первый раз довольно! Выбравшись из толчеи, Золотинка направилась домой. Пришлось дать крюку, чтобы обойти запруженные народом и перегороженные рогатками улицы.
В лавке она никого не застала: Чепчуг с дочерью не возвращались. Известный лекарь, Чепчуг добился для Зимки приглашения на утренние и вечерние торжества. Так что Зимка встречала княжича на пристани среди избранных, огражденная от простонародья (и отца тоже!) войсковым оцеплением. А потом, как оказалась, пользуясь некоторой неразберихой, неизбежной при таком многолюдном празднике, попала на обед в земстве, хотя приглашения на это у нее не было. Места за столом она не захватила, но стояла очень близко от княжича в толпе у стены.
Вернулась она поздно вместе с отцом, который поджидал дочь на площади возле земства, чтобы проводить ее по шумным, изрядно уже пьяным улицам. Старик едва держался на ногах и, закрыв дверь, бессильно присел. Зимка же, раздраженная до неутомимости, ворвалась в лавку, все еще не израсходовав запас ликования. И поскольку никого тут не было, кроме Золотинки за рабочими весами, обрушила весь запас на нее:
— Ну, мать, я тебе скажу… Это что-то!
Золотинка оторвалась от весов, чтобы глянуть на воительницу в золотном платье, таком тяжелом и роскошном, что оно коробом стояло на бедрах. Крошечными серебряными щипчиками Золотинка с похвальным при таких обстоятельствах трудолюбием продолжала набирать в чашечку весов маковые зернышки. И при этом чуть слышно шептала: восемнадцать… девятнадцать… Маковки служили Золотинке разновесами. Для этой же цели лежали перед ней на отдельных блюдечках горки отобранных ячменных зерен, кедровых орешков. А для особых составов, которые указывались в иноземных мерах, имелись у нее нарочно заготовленные горошины мессалонские или караты, зерна черного перца и бобы, тоже отобранные по среднему размеру.
— Я видела княжича, как тебя! — выпалила Зимка, подступая ближе и захватывая часть стола растопыренными ладонями. Так что Золотинка снова вынуждена была поднять глаза:
— Двадцать один, тридцать один… Как он выглядит?
— Представь себе: бледное лицо юного полубога!
— О! — сказала Золотинка с кротким укором в голосе. Однако забыла счет.
— …Бледный лик полубога, обрамленный такими волнистыми темными кудрями. Глаза… глаза, как уголья, черные… Губы… Взор… И всё-всё-всё! Бархатное полукафтанье с золотыми звездами. В руках — вилка. Вот она! — И тут, сунув руку в разрез платья, где сверкало белье, Зимка извлекла двузубую вилку чистого золота. — Я стащила ее у княжича прямо с тарелки, — объявила она с торжеством.
— Зимка, доченька! — слабо охнул забытый на скамье у входа Чепчуг.
— Папа! — огрызнулась Зимка. — Воровство — это когда крадут бедные. А мы не бедные.
— Зачем же ты взяла вилку?
— Из любви!.. Да, папа, заруби это себе на носу: я люблю княжича, нравится тебе это или нет.
— Но понравится ли это княжичу? И его невесте? — отозвался невразумительный, совсем уж неразборчивый голос в темном конце лавки — да никто и не слушал. Все продолжали свое — Зимка и была тут все!
Все свое говорили, все свое мечтали; уставив кулаки в крутые бедра (а в руке вилка), все устремили восхищенный взор к верхним банкам посудной полки.
— И завтра же, папка, завтра же! — словно бы впавши в беспамятство, продолжали все, — пойдешь, куда следует, кому следует скажешь, что Зимка, мол, одна выдающихся достоинств девица — неважно, так и скажи, кашей масла не испортишь! — она, мол, вылечит княжича от скорби.
— Бедное дитя! — только и молвила темнота у входа.
— Вздор! — махнули все вилкой. — Вздор! Делай, как сказано. А там увидим. — Все загадочно усмехнулись.
Старому Чепчугу не хватило твердости, чтобы противостоять безрассудной Зимкиной затее, и он надоедливо жаловался. Не подозревая, что и эта, кому изливает он жалобы, Золотинка, — туда же. И эта замыслила тот же подвиг. За полгода Чепчуг Яря так обжился со своей старательной ученицей или служанкой, что едва замечал ее присутствие (напротив, он всегда изумлялся, когда Золотинки не было под рукой), так вот, мало осознавая Золотинку как некое отдельное и достаточно самостоятельное существо, он, разумеется, никогда и не спрашивал, каковы жизненные воззрения и намерения этого существа. А Золотинка молчала, именно потому, что Чепчуг не спрашивал. Временами рассеянная невнимательность старика больно задевала что-то в ее привязчивой и открытой для всякого участия душе. Но тем более девушка молчала. Из чего следует, что была она не только привязчива, но и, увы! — самолюбива.
На третий день по прибытии княжича в Колобжег Золотинка как ни в чем не бывало сошлась с Чепчугом в голом коридоре земства, где ожидали записи лекари и волшебники. Чепчуг как будто бы даже и удивился, зачем Золотинка пришла. Но забыл спросить, пустившись в пространные разглагольствования о беспочвенных и, сверх того, пагубных упованиях дочери.
Слушали его внимательно. Золотинка, невпопад кивая, оглядывалась исподтишка, чтобы составить представление об этих людях, каждый из которых, по видимости, имел веские основания рассчитывать на успех.
Это было бы прелюбопытное собрание для стороннего зрителя, каким Золотинка, однако, не являлась. Здесь все держались особняком, на известном расстоянии друг от друга — целая толпа выдающихся деятелей врачевания. Золотинка сразу же приметила красивую женщину с опущенной на глаза сеткой — скрытое совершенство ее лица угадывалось в безупречных очертаниях подбородка, в трепещущих крыльях носа. Рядом пряталась под капюшоном съежившаяся, замшелая горбунья, которая испытывала, как видно, немалое беспокойство от невозможности зарыться в мох или забиться под корягу. И тут же основательные мужи зрелых лет с непроницаемо строгими лицами и по большей частью почему-то в плащах. У одного тюрбан, другой надвинул на лоб корытообразную шляпу, у иного и вовсе целый корабль на голове со вздыбленными носом и кормой, хотя без мачт. Кто держал в руках палочку с драгоценным камнем на конце, кто посох… у кого бумажный свиток и книга.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
