— Высказывайся и скажи, что ты хочешь? — потребовала Калапина, — Я, Калапина, приказываю это. Подчинись сейчас, и, вероятно, мы будем снисходительны потом.
Гарви уставился на нее не в силах вымолвить слово. Она, казалось, не осознает, что происходит вокруг.
— Дюран, — сказал Глиссон, — Вы должны помнить, что существуют тайные вещи, называемые инстинктами, которые направляют судьбу по неисследованным потокам реки. Это изменение. Посмотри, оно вокруг нас. Изменение — это единственная константа.
— Но она умирает, — сказал Гарви.
Калапина не могла понять смысла его слов, но она ощущала, что тронута чувством заботы о ней в его голосе. Она проверила догадку с помощью браслета с табло Шара. Забота! Он заботится о ней, о Калапине, не о себе или своей жене!
Она вошла в странную обволакивающую ее темноту, рухнула во весь рост на пол, протягивая руки к скамейкам.
Безжалостный смешок сорвался с губ Глиссона.
— Мы должны что-то сделать для них, — сказал Гарви.
— Они должны понять, что они делают с собой! Неожиданно Шруилл зашевелился, взглянул вверх на противоположную стену, увидел темные пятна сканнеров, которые были отключены, покинуты теми оптименами, которые не могли попасть в зал. Он почувствовал внезапную тревогу о приливах в толпе вокруг. Некоторые люди уходили — раскачивались, убегали, смеялись… «Но мы пришли допрашивать пленников», — подумал Шруилл.
Истерия в зале медленно давила на чувства Шруилла. Он посмотрел на Нурса.
Нурс сидел, закрыв глаза, бормоча про себя, — Кипящее масло, — сказал Нурс, — Но это слишком неожиданно. Нам нужно что-то более тонкое, более выносимое.
Шруилл наклонился вперед:
— У меня вопрос к человеку Гарви Дюрану.
— Что это? — спросил Нурс. Он открыл глаза, дернулся вперед, успокоился.
— Чего он надеялся достичь своими действиями? — спросил Шруилл.
— Очень хорошо, — сказал Нурс, — Ответьте на вопрос, Гарви Дюран.
Нурс тронул свой браслет. Пурпурный пучок света придвинулся ближе к пленникам.
— Я не хотел, чтобы вы умирали, — сказал Гарви, — Только не это.
— Отвечайте на вопрос! — разъярился Шруилл. Гарви проглотил комок:
— Я хотел… — Мы хотели иметь семью, — сказала Лизбет. Она говорила ясно, рассудительно, — Это все. Мы хотели жить семьей, — В глазах у нее появились слезы, и она подумала, каким бы мог быть ее ребенок. Конечно, никому из них не удастся выжить в этом безумстве.
— Что это? — спросил Шруилл, — Что это за чушь такая семья?
— Где вы взяли запасного эмбриона? — спросил Нурс, — Отвечайте, и мы можем быть снисходительны, — Сжигающий свет снова двинулся к пленникам.
— У нас есть самозащищающиеся жизнеспособные с иммунитетом против контрацептивного газа, — сказал Глиссон, — Их много.
— Видите? — сказал Шруилл, — Я говорил вам.
— Где эти самозащищающиеся жизнеспособные? — спросил Нурс. Он чувствовал, что его правая рука дрожит, посмотрел на нее, удивляясь.
— Прямо у вас под носом, — сказал Глиссон, — Разбросаны среди всего населения. И не просите меня идентифицировать их. Я их не знаю всех. Никто не знает.
— Никто от нас не убежит, — сказал Шруилл.
— Никто, — эхом откликнулся Нурс.
— Если нужно, — сказал Шруилл, — Мы стерилизуем всех, кроме Централа, и начнем все с начала.
— С чего вы начнете сначала? — спросил Глиссон.
— С чего? — выкрикнул Шруилл слова Киборга.
— Где вы возьмете генетический запас, с которого начинать? — спросил Глиссон, — Вы стерильны и вымираете.
— Нам нужна только одна клетка, чтобы сделать двойник оригинала, — сказал Шруилл, в голосе его была презрительная усмешка.
— Тогда почему вы не делаете своих двойников? — спросил Глиссон.
— Ты осмеливаешься спрашивать нас? — грозно спросил Нурс.
— Тогда я отвечу за вас, — сказал Глиссон, — Вы не избрали процесс двойников, потому что двойник нестабилен. Они очень быстро умирают.
Калапина слышала отдельные слова:
— Стерилл… уничтожение… нестабильный… вымирание… — Это были страшные слова, которые вползали в глубину, где она лежала, наблюдая парад жирных колбас в сияющем порядке ее осознания. Они были, как семена, в сверкающем сиянии, движущиеся на фоне засаленного старого вельвета. Колбасы, семена. Она увидела их затем не совсем, как семена, а как жизнь, заключенную в капсулу — находящуюся за стенами, защищенную, соединяющую мостиком с этим неблагоприятным периодом жизни. Это сделало мысль о семенах менее отвратительной для нее. Они были жизнью… всегда жизнью… — Нам не нужен генетический запас, — сказал Шруилл.
Калапина ясно слышала его голос, чувствовала, что читает его мысли. У нас есть наши миллионы в Централе. Нас самих достаточно. Слабые, живущие короткую жизнь смертные — отвратительное напоминание о прошлом. Они были нашими любимцами, но мы больше не нуждаемся в любимцах.
— Я решил, что мы сделаем с этими преступниками, — сказал Нурс. Он говорил громко, чтобы покрыть своим голосом нарастающий гул в зале, — Мы будем применять возбуждение нервов по микрону за один раз. Боль будет чрезвычайная и будет тянуться веками.
— Но ты сказал, что не хочешь причинять боль, — закричал Шруилл.
— Неужели? — голос Нурса звучал обеспокоено.
«Я чувствую себя плохо, — думала Калапина, — Мне нужен долгосрочный прием в фармакологическом центре». Фармакология. Это слово было ключом, который вернул ей сознание. Она почувствовала, что лежит, вытянувшись на полу, ощутила боль и мокроту под носом, там, где она ударилась об пол при падении.
— Однако, твое предложение содержит зерно, — сказал Шруилл, — Мы сможем восстанавливать нервы нашими приборами, и наказание будет длиться бесконечно. Исключительная боль навсегда!
— Ад, — сказал Нурс, — Приемлемо.
— Они сошли с ума, чтобы додуматься до этого, — прохрипел Свенгаард, — Как мы можем остановить их?
— Глиссон! — сказал Лизбет, — сделайте что-нибудь! Но Киборг не отвечал.
— Это то, чего вы не предугадали, не так ли, Глиссон? — сказал Свенгаард.
Киборг все еще продолжал молчать.
— Отвечайте же, — разъярился Свенгаард.
— Предполагалось, что они просто умрут, — сказал Глиссон бесстрастным голосом.
— Но они могут стерилизовать всю землю, за исключением Централа, и продолжать безумства сами, — сказал Свенгаард, — А нас будут вечно пытать!
— Не вечно! — сказал Глиссон, — Они умирают.
В зале творилось нечто невообразимое. Кто-то из оптименов продолжал танцевать. Кто-то уже лежал либо без чувств, либо мертвый. Некоторые дрались между собой. Собрание бессмертных превратилось в толпу безумных, а Нурс скандировал:
— Хорошо! Отлично! Отлично!
Калапина поднялась с пола. Нос и рот болели и были залиты чем-то неприятным, она слышала только одно, как Нурс скандирует:
— Хорошо! — Калапина осмотрелась, и увидела ужасную картину. Зал был охвачен каким-то непонятным возбуждением, неизвестным им доселе.
Вдруг над толпой поднялось голое тело, повернулось и снова опустилось вниз с тупым тяжелым ударом. И снова крик одобрения сотряс зал.
«Что они делают? — изумилась Калапина, — Они бьют друг друга — сами себя».
Она провела рукой по носу и рту, посмотрела на руки. Кровь. Она могла чувствовать сейчас ее запах, завораживающий запах. Ее собственная кровь. Это завораживало ее. Она сделала шаг по направлению к пленникам, показала руку Гарви Дюрану.
— Кровь, — сказала она. Она коснулась носа. Боль!
— Болит, — сказала она, — Почему болит, Гарви Дюран?
— она напряженно смотрела в его глаза. Такое сочувствие в его глазах. Он был человеком. Он испытывал заботу.
Гарви посмотрел на нее, глаза их были почти на одном уровне из-за положения тележки над полом. Вдруг он почувствовал к ней глубокое сострадание. Она была Лизбет; она была Калапина; она олицетворяла всех женщин. Он увидел сосредоточенную напряженность ее внимания и сиюминутное осознание, которое исключало все, кроме необходимости услышать его слова.
