создании форм кооперации. Сделать это тогда, как еще есть воля и сила у государства не допустить произвола. Да, нужна кооперация, но нужны не кооперативы варианта конца развала Советского Союза, а артели.
— Ну, будет вам! Вы ещё указываете мне на то, что говорил Генеральный секретарь! — перебил меня Пастухов. — Покиньте мой кабинет! Если что нужно — с вами свяжутся, товарищ Чубайсов.
Стиснув пальцы в кулак, я всё-таки вышел из кабинета. В моей голове возникали мысли о том, что, может быть, стоит перейти на более жёсткие варианты изменения истории. Не хотел я становиться своего рода народовольцем, который будет бросать бомбы под ноги чиновникам, но инициативу режут на корню. Того и гляди, а психану и зачищу ряд товарищей.
Поспешив в свою гостиницу, я было дело автоматически чуть не направился в номер, где проживала Маргарита. Однако вовремя себя остановил, когда уже рука оказалась на ручке двери. Не нужно. Причём не нужно и плодить проблемы близостью с Марго, а ещё не следует поддаваться порывам и эмоциям.
Мой сосед по номеру валялся в кровати в одежде, наверное, ориентируясь на принцип «не дома, так можно». Настроения разговаривать не было. А вот подготовится к новой встрече, обязательно. Я собирался сам навестить одну из главных врагов Советского Союза. Уже завтра, после заседания очередной сессии конференции и заслушивания отчета по работе Комсомола, я собираюсь навестить Всесоюзного НИИ системного анализа.
Слежку я заметил. И что с этим делать, до конца и не понял. Идти против всей системы я не могу. Контора (ведь она следит, наверное), может даже зачистить меня, если только сочтет нужным. Поэтому нужно показывать себя и уходить под тот зонтик, что и был у экономического кружка в Ленинграде. Ведь в иной реальности Чубайсова не трогали, как и остальных.
Не собираюсь выжидать момента, когда меня схватят, или когда найдутся те, кто начнет меня выдавливать. Джермен Гвишиани — он и есть серый кардинал всех тех событий, которые уже скоро начнут влиять на положение в Советском Союзе. Я хочу видеть этого… С позволения сказать, человека. Есть что ему предложить.
И, нет, не буду вести с такими, как Гвишиани. Я собираюсь решать свои вопросы под их прикрытием. А уже потом… Потом я зубы покажу…
Уже вечером я сидел у окна своей гостиницы и смотрел на вечернюю Москву. Не зажигал свет. Не потому что боялся разбудить похрапывающего соседа. Просто в темноте легче думалось.
Сначала была злость. Потом усталость. Теперь — холодный расчёт. Тот самый, что помогал мне выживать в иной истории, в иных кругах и при иных полномочиях. Правильно ли я делаю, что: даже я могу качнуть дверцу системы, если знаю, в каком месте у неё петля разболталась.
* * *
Товарищ Петр Иванович Краснов определил двух человек для того, чтобы за Чубайсовым присматривали. Первоначально Краснов думал, что следует полноценно следить за комсомольцем, к которому проявляется особый интерес Романов.
К удивлению Краснова, Чубайсов вёл себя крайне осторожно, словно бы опытный чекист. Когда второй раз он «срисовал» за собой слежку, Краснов приказал изменить степень контроля. Так что в случаях, когда было понятно, что Чубайсов идёт или в магазин, или просто прогуливается по Москве — слежка прекращалась.
Однако, когда Анатолий Аркадьевич отправился в исполнительный комитет Комсомола, его люди смогли узнать прелюбопытные сведения: за Чубайсовым следили не только люди Краснова. И это был Комитет. Так что Петр Краснов и вовсе приказал слежку убрать — не ему тягаться с КГБ, особенно в Москве. Да и в Ленинграде… Краснов так… на подхвате у Романова, исполняет редко, но порой деликатные просьбы хозяина Ленинграда.
— С чем ты решил меня обрадовать? — с нескрываемым неудовольствием спросил Григорий Васильевич Романов, когда Краснов пришёл к нему на доклад.
— Вы сами поставили мне задачу контролировать действия и поступки товарища Чубайсова. По этому поводу я к вам и прибыл, — сказал Краснов.
Григорий Васильевич не сразу вспомнил, кто такой Чубайсов, и с какой стати одного из своих вернейших помощников он направил следить за этим человеком. Но понимание пришло. Романов решил все же послушать Петра Ивановича.
— Давай кратко и быстро. Через два часа заседание ЦК, мне нужно ещё некоторые вопросы проработать, — потребовал Романов, вновь опустив взгляд на разложенные бумаги.
Краснов не спешил говорить. У него всё-таки были сомнения, что та квартира, которую по приезду в столицу чаще всего занимал Романов, не прослушивается. Одно дело — упомянуть о комсомольце, который из Ленинграда прибыл на конференцию. Это вполне нормально, что Первый секретарь Ленинградского обкома будет интересоваться своей молодёжью. Иное дело — рассказать, чего именно добивается Чубайсов. Как и определить особый интерес Романова к тому, за которым следит КГБ.
Поняв причину неразговорчивости своего человека, Романов вышел в коридор. Элитный многоквартирный дом имел на этажах даже не коридоры, а целые холлы с коврами, цветами в горшках, диваном, двумя креслами и столиком. Тут же можно покурить, лежали свежие газеты, приносимые консьержем.
— Говори! — потребовал Романов, когда они оказались у окна в вестибюле этажа.
— За ним следит Комитет, — Краснов начал говорить, по его мнению, с самого важное.
— Вот как! — удивился Романов. — Уверен? Зачем чекистам простой молодой человек? Или не простой?
В голове Первого секретаря Ленинградского обкома сразу всплыли все события в Ленинграде, которые предшествовали его приезду в Москву. Что этот самый Чубайсов каким-то образом стал интересен КГБ, а также имеет причастность к экономическому кружку.
— Что ещё? — спросил Романов, помечая для себя, что должен обязательно поговорить с Юрой Андроповым.
— Он просится на трибуну конференции, но его не пускают, — сообщил Краснов.
— Тема доклада? — спросил Романов.
— Доподлинно неизвестно, — слукавил Краснов.
Ему и вовсе было неизвестно, о чем именно хотел Анатолий Чубайсов говорить на всю страну. Но Краснов знал, что Чубайсов лично добился встречи с Пастуховым, и что эта встреча, скорее всего, закончилась ничем.
— Он был у Пастухова, но Пастухов его не выслушал, — потупив глаза, понимая, что до конца не отработал, сказал Краснов.
Романов молчал. Губы его были сжаты, пальцы подрагивали — не от волнения, от раздражения. Он не любил, когда в делах, которые могли показаться второстепенными, вдруг начинал проявляться чей-то незаметный, но упорный след. Особенно если этот след вёл к людям, которые, судя по всему, начинают действовать.
Юрий Владимирович Андропов, судя по всему, не
