В довершение к этому английский адмирал Корнвалис именно в этот момент совершил серьезную ошибку: отослал на подкрепление Кальдера 18 своих линкоров, оставшись у Бреста всего лишь с шестнадцатью линейными кораблями. Вне всяких сомнений, если бы не трусость Вильнёва, французы имели бы реальную возможность не только прорваться в Брест, но и разбить ослабленную эскадру Корнвалиса. Но этого, к счастью для англичан, не случилось.
Так позорно и бездарно был разрушен прекрасный план Наполеона, имевший все шансы на успех. Так навсегда были перечеркнуты мечты французского императора о десанте в Англию.
20 августа Вильнёв бросил якорь в Кадисе, где его никто не ожидал. Разумеется, тайное вскоре стало явным, и спустя несколько дней у Кадиса появилась английская эскадра, заблокировавшая порт. Весь тактический перевес, которого с таким трудом удалось добиться французам в этой кампании, был теперь перечеркнут.
Известие о бегстве флота в Кадис привело Наполеона в бешенство. Он вызвал морского министра Декре и, кинув себе под ноги шляпу, принялся в неистовстве топтать ее:
– Этот мешок с навозом ни к чему не способен! Я не могу отдать судьбу Великой армии в руки бездаря и труса, а потому приказываю с этой минуты забыть о десанте в Англию!
– Куда же вы намерены развернуть свои пушки? – осторожно осведомился многоопытный Декре.
– На восток! – зло отрезал император. – У меня еще остались дела в Пруссии и Австрии! Что касается Англии, то я даю ей пока отсрочку!
– Что же вы намерены сделать с Вильнёвом? – вопросил Декре.
– Пусть выбирается из кадисской норы и убирается в Средиземное море! – уже несколько успокоившись, ответил Наполеон и задумался. – Впрочем, с него уже не будет никакого толку и следует подыскать ему замену!
– Кого вы желаете видеть во главе нашего флота?
– Пожалуй, адмирала Розили. Пусть выезжает в Кадис, пока Вильнёв окончательно не погубил все дело!
– Я сегодня же напишу ему в Тулон, – склонил голову морской министр.
Однако пока адмирал Розили сдавал дела в Тулоне, Декре переслал последние пожелания от имени Наполеона Вильнёву: «Его величество не хочет, чтобы его эскадра держалась в блокаде слабейшим неприятелем, и приказывает Вам в случае, если он явится перед Кадисом, немедленно атаковать его. Император предписывает Вам сделать с Вашей стороны все, чтобы внушить победные чувства всем Вашим подчиненным – делами, речами, словом, всем, что может возвысить душу. В этом отношении не должно пренебрегать ничем: смелые подвиги, всех родов одобрение, рискованные предприятия, приказы, возбуждающие энтузиазм… Все средства должны быть употреблены, чтобы оживить и возбудить мужество наших моряков. Его величество желает открыть им доступ ко всем почестям и отличиям, которые будут непременною наградой за каждый блистательный подвиг. Ему приятно надеяться, что Вы первый заслужите эту награду, и я считаю для себя приятным долгом сказать Вам со всей искренностью, что, несмотря на упреки, которые мне велено Вам передать, его величество ожидает только первого блистательного дела, которое доказало бы ему Ваше мужество, чтобы изъявить Вам особенное свое благоволение и наградить Вас высшими почестями».
Вильнёву недвусмысленно предлагали выйти в море и сразиться с англичанами.
– Это письмо задевает мою честь! – сказал с возмущением Вильнёв испанскому адмиралу Гравине. – Сюда уже едет адмирал Розили, которому поручено принять эскадру. Я не могу этого допустить, ибо тогда мне не смыть незаслуженного обвинения в трусости. А потому мы выходим в море с первым же благоприятным ветром!
В тот же день Вильнёв начертал инструкции капитанам: «Все усилия наших кораблей должны быть направлены к тому, чтобы стремиться подать помощь более терпящим кораблям и быть как можно ближе к кораблю адмирала, который подаст в том пример. Капитаны должны советоваться гораздо более с собственным мужеством и любовью к славе, чем с сигналами адмирала, которые тот, окруженный неприятелем, в дыму, может быть не в состоянии уже сделать. Каждый капитан, который не будет в огне, будет не на своем месте…»
Испанцу Гравине Вильнёв велел с двенадцатью линейными кораблями держаться на ветре от основного флота, чтобы быть в готовности подать помощь атакованной части союзного флота. Свой флаг Вильнёв велел поднять на 84-пушечном «Буцентавре».
– Теперь моя очередь нанести оскорбление Наполеону: или своей победой, или своим поражением, – грустно сказал он капитанам. – И хотя живем мы в революционной и безбожной Франции, положимся во всем на Господа!
Глава двадцать первая
Трафальгар: последний триумф
Флаг вице-адмирала Нельсона вот уже два года развевался над 104-пушечным «Виктори». По воспоминаниям современников, к августу 1805 года Нельсон был на грани полного нервного истощения. Ему нужен был хотя бы краткий отдых.
– Чувствую, что еще одно зиму в море я не переживу! – в минуты откровения говорил он своему любимцу, капитану «Виктори» Томасу Харди.
Эмме в те дни он писал со всей откровенностью: «Моя дорогая, любимая Эмма, очень, очень болен твой бедный, милый Нельсон. После двух лет изнурительной погони так злишься, что не поймал врага». Вскоре слухи о плохом состоянии Нельсона дошли и до Адмиралтейства. Несмотря на всю сложность обстановки, лорды Адмиралтейства решили дать Нельсону передышку. Вскоре он уже вскрывал пакет с сообщением, что вице-адмирал красного флага Нельсон в порядке старшинства произведен в чин вице-адмирала белого флага, высший чин среди вице-адмиралов. Это было серьезное повышение, за которым следовал чин полного адмирала. Одновременно в письме Нельсону предлагалось убыть в отпуск для поправки здоровья. Нельсон, разумеется, уговаривать себя не заставил. В это время он в очередной раз упустил Вильнёва, который укрылся в Тулоне. Нельсон повернул свои корабли к Гибралтару. Там он впервые за два года ступил на твердую землю. Быстро сдав дела Роберту Кальдеру, Нельсон с первой же оказией поспешил в Англию, чтобы как можно скорее увидеть любимую Эмму.
19 августа 1805 года в Портсмуте его уже встречала восторженная толпа. Всю ночь больной и измученный Нельсон гнал лошадей и на рассвете был уже в Мертоне.
За время отсутствия Нельсона Эмма преобразила Мертон до неузнаваемости. Для этого у нее хватило и терпения, и вкуса, и денег. Несколько дней Нельсон наслаждался покоем в кругу семьи, а затем начались визиты друзей и родственников. Несколько раз в Мертон наведывался даже принц Уильям, проживавший неподалеку с любовницей и прижитыми от нее детьми. Из воспоминаний лорда Минто: «Я приехал в Мертон в субботу и увидел Нельсона, который как раз садился обедать в кругу своей семьи. Здесь были его брат-священник, жена брата миссис Нельсон, их дети и ребенок одной из сестер. Леди Гамильтон сидела во главе стола, противоположный конец занимала мамаша Кадоган. Меня приняли радушно. Адмирал выглядел превосходно и был в хорошем настроении; его речь ободряла в те невеселые времена. Леди Гамильтон сделала в доме и усадьбе такие изменения и дополнения, что все выглядело великолепно. Нельсон совершенно об этом не знал, он увидел уже результат. Ничего не скажешь, эта женщина – умная бестия. Их обоюдная страсть не утихает».
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
