В это время подоспели на выстрелы трое остальных, и тело было нагружено на мотор, но от волнения врач, который должен был управлять, заводя мотор, упал в обморок. Тогда пришлось сесть за руль Дмитрию Павловичу, и вместе с прочими они укатили.
Но до этого произошла еще отвратительная сцена. Раньше чем отправить тело, его втащили в дом, и здесь вдруг с Юсуповым произошло что-то необъяснимое. Взяв эту палку, он начал колотить ею труп Гришки по лицу мертвеца со всей силы, перебил ему нос, изуродовал все лицо, а прочие, видя этот припадок бешенства, с трудом его оттащили от трупа и уложили на диван, где он впал в прострацию, а сами все 4 уехали. Оба камердинера, увидев своего барина в крови, не на шутку перепугались, кое-как привели его в чувство, и как раз вовремя, так как надо было принять меры предосторожности на дворе, где была масса крови. Пришлось убить дворовую собаку, чтобы перепутать следы крови, это был четвертый выстрел (собака была убита прислугой в 6 час. утра внутри дома и выброшена в снег), затем надо было вымыться и переодеться, так как Юсупов был весь в крови. Все это было сделано, и белье сожжено, кроме сапог, которые оставались как особенно удобные для ношения (?!). Затем надо было вымыть пол в столовой, и все это надо было закончить за ночь. Точно не помню, когда появился городовой, прибежавший на выстрелы с набережной Мойки, но ему был дан совет молчать, так как, мол, господа баловались на попойке и Дмитрий Павлович убил шутя собаку.
Место для погребения тела было выбрано накануне Юсуповым и Сухотиным, именно – на Петровском мосту. Словом, все подробности убийства были взвешены кроме возможности, что цианистый калий не подействует, что я объясняю просто, часто обращаясь в былое время с этим ядом для насекомых. Раствор был слишком слаб и, конечно, произвел бы свое действие, но позже. Что удивительно, это что тот раствор яда был дан большой старой собаке, которая тотчас же околела, проглотив его.
Сознаюсь, что даже писать все это тяжело, так как напоминает роман Ponson de Terrail или средневековое убийство в Италии!!» (Великий князь Николай Михайлович. Записки. / Гибель монархии. История России и Дома Романовых в мемуарах современников. XVII–XX вв. М., 2000. С. 67–70)
Вдовствующая императрица Мария Федоровна 19 декабря 1916 г. записала в дневнике: «В первой половине дня приехала Ксения, говорили только об этой невероятной истории. Все радуются и превозносят Феликса до небес за его доблестный подвиг во имя Родины. Я же нахожу ужасным, как все это было сделано. Обвиняют сейчас Феликса и Дм[итрия]. Но я не верю ни одному слову. Состояние неприятное. Почва уходит из-под ног…» (Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 годы). М., 2005. С. 163–164)
Запись от 21 декабря 1916 г.:
«До полудня ожидала Ксению, которая сначала встречала Феод[ора], прибывшего рано утром. Он очень похудел после той отвратительной истории, в которую его тоже затянули, хотя он при всех этих событиях даже не присутствовал. Досадно. Он провел здесь весь день, и с Ксенией и Ольгой был у меня к чаю. Дм[итрий] просил передать мне, что никогда не забудет, как она с ним обошлась. Он позвонил по телефону и спросил, может ли ее видеть. Она ответила отказом и прислала к нему Максимовича, который от ее имени объявил его находящимся под домашним арестом. Но это делать она не имела никакого права. Стало быть, она подозревает его в убийстве. Нелепая история. Ольга была к чаю, а в 8 часов вечера моя милая Ксения уехала в Крым вместе с Феод[ором] – очень печально». (Дневники императрицы Марии Федоровны (1914–1920, 1923 годы). М., 2005. С. 164)
Ночь мы провели беспокойно. Около трех часов нас разбудили, предупредив о появлении во дворце каких-то подозрительных личностей, пробравшихся по черному ходу. Служащим они объяснили, что посланы охранять дворец, но ввиду того, что у этой «охраны» не оказалось никаких документов, ее выгнали вон, а у всех входов и выходов поставили служащих дворца.
20-го днем, к чаю, опять собрались почти все члены Императорского Дома.
По эмигрантским воспоминаниям (впервые опубликованным в 1931 г. в Нью-Йорке) великой княгини Марии Павловны-младшей, дочери великого князя Павла Александровича, значится:
«Здесь я должна вернуться к тому времени, когда отец, которому уже сообщили в штабе о смерти Распутина, узнал от своей жены, что одним из убийц был Дмитрий.
Он испытал страшное потрясение. Решил немедленно ехать в Петроград к Дмитрию, но его жена, княгиня Палей, отговорила, опасаясь за его здоровье.
Из дома он позвонил Дмитрию, намереваясь вызвать его в Царское Село. Но Дмитрия уже арестовали, и они решили, что отец приедет к обеду на следующий день.
В тот же вечер он попросил встречи с императором. После некоторого колебания его приняли, но всего на несколько минут и при этом заставили сорок минут ждать в приемной.
Император был краток; он сказал, что не хочет обсуждать это дело.
На следующий день (20 декабря 1916 г. – В.Х.) отец поехал к Дмитрию. Как только дверь комнаты Дмитрия закрылась за ним, отец, не приближаясь к сыну, задал ему мучивший его вопрос:
– Ты можешь поклясться, что на твоих руках нет крови?
Дмитрий поднял руку, перекрестился перед висящей в углу иконой и ответил:
– Клянусь именем матери.
О чем они говорили дальше, мне неизвестно.
Через два дня, когда поползли слухи о том, что императрица требует военного трибунала для Дмитрия и Юсупова, они встретились снова, и Дмитрий передал отцу письмо для императора.
В этом письме брат говорил, что, как только начнется расследование, его спросят о мотивах убийства Распутина. Но поскольку все они поклялись не давать никаких объяснений, он, Дмитрий, откажется отвечать и потом застрелится. Ему казалось, что таким поступком он сможет оправдаться в глазах императора. Не знаю, дошло ли до монарха это письмо.
В отличие от нас, молодых, отец отдавал себе отчет в серьезности ситуации. Он воспринимал, что Дмитрием и Юсуповым двигали патриотические мотивы, но считал их поступок опасным и бездумным. Их деяние, по его мнению, лишь увеличило пропасть между императорской семьей и Россией, и убийство, которое запланировал Юсупов и в котором участвовал Дмитрий – пусть всего лишь номинально, – было, с точки зрения отца, напрасным и чудовищным преступлением.
Он считал, что у Юсупова было достаточно возможностей, позволяющих ему выбрать другой, более подходящий способ избавиться от Распутина. Отец обвинял Юсупова в том, что он втянул Дмитрия в преступление, которое принесло ему дурную славу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
