Сталин, конечно же, понимал, что Запад не примет условий, изложенных в ноте от 10 марта. Он достаточно ясно заявил это вызванным в Москву лидерам ГДР после того, как убедился в их полной покорности, конечно. На встрече с ними в Кремле 7 апреля 1952 года, за два дня до посылки второй ноты, он заявил: «Какое бы предложение мы ни вносили, западные державы не согласятся с ним и все равно не уйдут из Западной Германии. Думать, что выйдет компромисс или что американцы примут проект мирного договора, значило бы ошибаться. Американцам нужна армия в Западной Европе, чтобы держать в руках Западную Европу… Американцы вовлекут Западную Германию в Атлантический пакт. Они создадут западногерманские войска. Аденауэр сидит в кармане у американцев… Демаркационную линию между Западной и Восточной Германией надо рассматривать как границу, и не как простую границу, а как опасную границу. Нужно усилить охрану этой границы». Сталин еще усилил этот тезис в беседе с Чжоу Эньлаем 19 сентября того же года, заявив: «Видимо, американцы не пойдут на объединение Германии. Они грабили Германию; если западные и восточные немцы объединятся, то Германию грабить уже будет нельзя. Поэтому американцы не хотят объединения Германии».
Разумеется, вопрос о мотивах и расчетах Сталина в связи с нотой от 10 марта 1952 года остается спорным; здесь имеются различные интерпретации и их варианты. Одно ясно: ноте не суждено было оказать долговременного влияния на политику Запада. Окончательно покончив с этим дипломатическим эпизодом, западные державы вернулись к тому, на чем их остановило сталинское «нотное наступление», — к одностороннему урегулированию своих отношений с ФРГ. 26 мая в Бонне состоялось подписание «Общего договора». На следующий день в Париже был подписан договор о ЕОС. Для Западной Германии открылась перспектива окончания оккупации, обретения суверенитета и безопасности под «зонтиком» ЕОС, а фактически — Соединенных Штатов. Первый этап канцлерства Аденауэра завершился почти что на триумфальной ноте. Теперь на повестке дня было строительство структур ЕОУС и ЕОС и продвижение к политическому объединению Европы.
ГЛАВА 6.
ДОМА И НА РАБОЧЕМ МЕСТЕ
«Поговорите об этом с господином Глобке»[35]Айвон Киркнатрик, британский Верховный комиссар в Германии, сменивший генерала Робертсона, оставил нам интересную характеристику Аденауэра: «Он всегда рационален. Ведет спор, апеллируя к здравому смыслу, спокойно, норой с юмором, вникая в аргументы собеседника. Сидит за столом всегда прямо, неподвижно, как монумент. Фразы слетают с его губ четкими, законченными, твердыми; в его манерах чувствуется какая-то неторопливая бесстрастность — как у китайцев». В этих словах — безусловное признание выдающихся качеств нашего героя как переговорщика. Однако в период подготовки Боннского и Парижского договоров он зарекомендовал себя и как выдающийся политик. Он еще не достиг формата европейского лидера, но никто уже не мог назвать его, как когда-то, простым прислужником оккупантов. Более того, проводившийся им политический курс нашел широкое признание и одобрение по крайней мере со стороны тех, кто разделял основные ценности западного союза. «Ваш отец — великий демократ», — заметил один американский журналист в разговоре с сыном Аденауэра Георгом.
Интересна реакция Георга на это суждение. «Да, безусловно, — бросил он не без некоторой иронии, — но когда он приходит домой, то демократ остается за порогом». Иного и трудно было ожидать: само воспитание и жизненный путь Конрада Аденауэра исключали возможность того, чтобы он рассматривал семью как микрокосм демократии, где могут и должны иметь место споры и разногласия. Его учили — и научили — той аксиоме, что если допустить в семейном кругу что-либо подобное, это будет означать подрыв авторитета главы семьи и приведет к анархии. Это была непререкаемая истина во времена вильгельмовского рейха, и он не видел никаких причин для ее ревизии. Более того, с годами эти патриархальные взгляды у него лишь усиливались. Как политик он мог приспосабливаться к новому и даже изобретать новые, порой радикальные подходы к возникшим проблемам, но как семьянин он был неисправимо консервативен.
В старости его быт приобрел черты почти монашеской строгости и размеренности, характерные для его детских лет. Все было подчинено однажды заведенному порядку. Шесть часов ночного забытья, в которое он погружался, приняв приличную дозу снотворного, в пять часов утра — подъем, омовение ног холодной водой в ванне — для лучшего кровообращения, как он объяснял, потом, если позволяла погода, — прогулка по саду, осмотр любимых роз с последующим выговором садовнику в случае, если на каком-то черенке обнаружится плесень или цветок покажется недостаточно подкормленным. Затем между шестью и семью начинали прибывать курьеры из Бонна с обзором прессы и посланиями, требовавшими немедленного ответа. Просмотрев их, он, как правило, звонил Бланкенхорну в Хоннеф, чтобы обсудить тот или иной вопрос. Потом примерно в течение часа он надиктовывал своей секретарше, госноже Хоман-Кестер, работавшей у него уже много лет, срочные письма и записки. Пока она расшифровывала свои записи и печатала их, он выпивал чашечку кофе в компании сына или дочери, если они были дома, и начинал собираться в дорогу.
В 8.30 он спускался но ступенькам вниз к ожидавшему его служебному «мерседесу» и отправлялся к буксирной переправе в Доллендорфе. Впереди «мерседеса» ехала машина с охраной; как только оба автомобиля оказывались на пароме, он отчаливал. В 1951 году добавилась вторая машина с охраной, которая теперь замыкала кортеж; сам канцлер не очень заботился о своей безопасности, но согласился с усилением мер предосторожности после того, как получил донесение разведки о том, что группа засланных чешских террористов планирует устроить засаду на пути его следования, а служба безопасности заявила, что не может гарантировать защиту от неожиданного нападения, если его будет сопровождать только одна машина с охранниками.
Строгий режим поддерживался и на рабочем месте. Обедал он, как правило, в одиночестве, в небольшой комнатке рядом с его служебным кабинетом. Пообедав, переходил в соседнюю комнату, оборудованную как спальня, там переодевался в пижаму и около часа дремал. Потом он снова одевал рабочий костюм, пил чай и отправлялся на прогулку в дворцовый парк — еще минут сорок пять — час. После этого он возвращался в кабинет, чтобы продолжить свой рабочий день.
Буквально по минутам был расписан и обратный маршрут из Бонна в Рендорф. Если не было какого-либо вечернего мероприятия, Аденауэр возвращался домой около восьми часов вечера. Там он ужинал — что-нибудь легкое, приготовленное прислугой, потом проводил полчаса с детьми, расспрашивая их о делах или местных новостях. «Он всегда хотел все знать: выполоты ли сорняки, как куры несутся, как морковь растет», — вспоминает его дочь Лотта. Перед сном он любил послушать пластинки — Гайдна, Моцарта, Шуберта или Бетховена; к числу нелюбимых его композиторов относились Брамс, и, конечно же, Вагнер, поскольку его любил Гитлер; записи этих авторов отсутствовали в его коллекции. Иногда вместо музыки он подолгу рассматривал какую-нибудь из своих картин. Лежа в постели, он читал одно-два стихотворения Шиллера или Гейне и засыпал.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
