Строгий режим поддерживался и на рабочем месте. Обедал он, как правило, в одиночестве, в небольшой комнатке рядом с его служебным кабинетом. Пообедав, переходил в соседнюю комнату, оборудованную как спальня, там переодевался в пижаму и около часа дремал. Потом он снова одевал рабочий костюм, пил чай и отправлялся на прогулку в дворцовый парк — еще минут сорок пять — час. После этого он возвращался в кабинет, чтобы продолжить свой рабочий день.
Буквально по минутам был расписан и обратный маршрут из Бонна в Рендорф. Если не было какого-либо вечернего мероприятия, Аденауэр возвращался домой около восьми часов вечера. Там он ужинал — что-нибудь легкое, приготовленное прислугой, потом проводил полчаса с детьми, расспрашивая их о делах или местных новостях. «Он всегда хотел все знать: выполоты ли сорняки, как куры несутся, как морковь растет», — вспоминает его дочь Лотта. Перед сном он любил послушать пластинки — Гайдна, Моцарта, Шуберта или Бетховена; к числу нелюбимых его композиторов относились Брамс, и, конечно же, Вагнер, поскольку его любил Гитлер; записи этих авторов отсутствовали в его коллекции. Иногда вместо музыки он подолгу рассматривал какую-нибудь из своих картин. Лежа в постели, он читал одно-два стихотворения Шиллера или Гейне и засыпал.
Развлечений, по сути, никаких, никаких гостей. Что касается круга друзей, то он был крайне узок. Многие, их его сверстников уже ушли из жизни, а новых друзей на восьмом десятке обычно не заводят. Он все еще продолжал переписываться с Дании Хейнеманом, который к тому времени уехал обратно в США, и личных встреч у них не было. Единственно, с кем он регулярно общался, — это Роберт Пфердменгес. Дни рождения они отмечали всегда вместе, порой семьями проводили отпуска, частенько двое стариков просто посиживали за чашечкой кофе.
Собственно, недолгие посиделки, музыка или картины перед сном — вот и все, что канцлер мог себе позволить в качестве разрядки в течение рабочей недели. Что касается выходных, то в субботу он обычно читал бумаги, до которых не успевал добраться на неделе, а также обдумывал свои публичные выступления, воскресенье же полностью посвящал церкви и семье — вернее, тому, что от нее осталось. Численность постоянных жильцов в рендорфском особняке неуклонно сокращалось: Либет, как уже говорилось, покинула его в 1950 году, за ней последовала Лотта, которая вышла замуж в 1954 году, и, наконец, Георг, начавший свою семейную жизнь в 1957 году. Впрочем, они все по очереди навещали отца так же, как и старшие — Конрад, Макс и Рия.
В июле — отпуск, минимум на четыре недели. В Шандолен добираться было уже тяжело, да к тому же он навевал грустные воспоминания о Гусей. Его заменил Бюргеншток на озере Люцерн, а потом, с середины 50-х — местечко Бюлерхоэ в Шварцвальде. Каждый раз вставал вопрос, кто будет сопровождать отца семейства. Рия не могла надолго оторваться от семьи, поэтому с отцом поочередно ездили то Лотта, то Либет. Иногда, если предвиделись гости, брали с собой служанку. После замужества Лотты чаще с Аденауэром оставалась Либет: ради любимого папы она была готова в любой момент оставить мужа; что тот но этому поводу думал и какие чувства испытывал, остается загадкой.
Порой отпуск превращался в серию совещаний и неформальных встреч: приезжали и уезжали министры и прочие чиновники, нагруженные бумагами. Когда особых событий не было, а политическая температура оставалась относительно нормальной, отпуск больше напоминал настоящий отдых. Впрочем, и в таких случаях он требовал докладывать себе обо всем «существенном», причем только он мог определить, что существенное, а что нет, так что, дабы не получить выговор, министрам приходилось в Бонне потеть над составлением выжимок из текущего бумагонотока для информации отсутствовавшего канцлера.
Зимние праздники, Рождество и Новый год, отмечались в Рендорфе. Рождественские торжества для католиков — более важное событие, и соответственно в сочельник собиралась вся семья в полном составе: дети от обоих браков, их жены и мужья, а также внуки. В алькове главной гостиной ставилась большая колыбель, аналог той, в которой спал младенец Иисус Христос, перед ней вся семья опускалась на колени в смиренной молитве, которая продолжала собой молебен в местной церкви. Аденауэр еще должен был вечером выступить с обращением по радио к стране и народу; обычно он работал над текстом вплоть до самого начала трансляции, что отвлекало от семейного церемониала и действовало ему на нервы; разумеется, жертвами его раздражительности оказывались собравшиеся гости. Но все к этому уже привыкли.
Более официальный и публичный характер носило празднование дня рождения канцлера, приходившееся, как мы помним, на 5 января. Оно начиналось со звуков рожка, раздававшихся ровно в 9.30 утра, длилось целый день и заканчивалось торжественным приемом во дворце Шаумбург, который явно затмевал новогодний прием, устраивавшийся президентом Хейсом, к явной досаде последнего. Юбиляру вручались подарки от земель и городов Федеративной Республики, от дипломатического корпуса, от бундестага и бундесрата, от многочисленных частных лиц, которые, разумеется, надеялись, что это принесет им определенные блага в будущем. Особенно пышно было отмечено семидесятипятилетие канцлера в 1951 году. Чествование продолжалось ни много ни мало — десять часов. Хейс поздравил канцлера «от имени всего немецкого народа», Аденауэр, расчувствовавшись, даже адресовался к членам кабинета с необычным обращением «мои друзья», а Шумахер, явно в искупление прежних инвектив, прислал ему букет из семидесяти пяти роз. К концу церемонии все устали до крайности.
Судя по всему, Аденауэр хорошо усвоил, чего обычно хочет толпа — «хлеба и зрелищ», а поскольку с хлебом насущным в начале 50-х годов было еще туговато, то зрелище должно было быть более впечатляющим, а если его еще можно как-то связать с собственной персоной, то тем лучше. Конечно, не все дни рождения праздновались с такой помпой, в частности, достаточно обыденно отмечались памятные даты членов семьи; ее глава, во всяком случае, никогда не забывал прислать поздравительную открытку и ко дню рождения, и к именинам. Дети, в свою очередь, должны были не забыть поздравить отца с его днем ангела 26 ноября.
Если говорить об Аденауэре-семьянине начала 50-х годов, то перед нами образ заботливого и внимательного, но вряд ли глубоко любящего отца и деда. Он умел любить, но это было давно и исчезло с уходом в мир иной обеих его жен. Теперь у него не было никого, кто мог бы смягчить его душу, кто разделил бы с ним тяжелые переживания той поры, когда организм, некогда надежный как часы, начинает давать сбои, дряхлеет физически и духовно. В его доме царил дух покорности воле патриарха, редко звучал, если вообще когда-либо звучал, смех; дети его уважали, но внуки скорее боялись. А он, по всей вероятности, лучше всего чувствовал себя в обществе не людей, а роз: с ними было меньше проблем.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
