— В известных пределах, отпущенных нам природой, мы можем сотворить всякое необходимое нам дело, — говорит Учитель Варлаам. — Это, князь, и есть свобода. Осмотритесь открытыми глазами — вы можете всё, всё, что делают другие люди, даже то, что никто не делал, кроме хотя бы одного человека, — всё, всё это вы можете. Впрочем, как и любой иной.
Дюк холодно усмехается:
— Положим, у меня нет таланта писать стихи, да вот писать хочется. Свобода, о которой вы ведете речь, есть произвол и ничего более. Человеческая самонадеянность в минутном упоении собою может предаваться подобным фантазиям. Но на деле люди поступают иначе. Если ты вор в душе, то воруешь. И никак не стать тебе благодетелем и бессребреником, сколь бы не тщился. Выдавать себя за такового — да, возможно, что опять же — иллюзорность, подмена настоящего, жизни.
— Чаю услышать от вас, князь, — гудит купец Кормящий, — что же это такое — свобода, с чем кушают сей сочный фрукт садов эдемских?
— Да и есть ли она, если встать на вашу точку зрения? — лекторским артистическим тоном вопрошает Генрих Гектор.
— Полагаю, господа, для вас ее-то и нет, потому и не знаете, что она такое. Оттого не всякий человек может сочинить прекрасный стих, что талант богом дается не всякому. Вот талант — это и есть свобода. И у каждого она своя, единственная.
Откровенная скука проступила на лицах троих.
— М-м, князь, способности, знаете ли, это всё физиология, — замечает Генрих Гектор. — Здесь следует говорить скорее об обмене веществ в организме. Взять тех же умалишенных. Пока он в своем уме — полнейшая заурядность. Но случилось семейное горе, он сходит с ума. И пожалуйте, талант готов. А вы говорите — от бога. Обмен веществ, вот что такими вещами руководит. Наука пока здесь всего не изучила, но это пока. Наука не стоит на месте, и придет время, когда таланты станут изготовлять на заказ, как дорогие штучные брегеты.
— Очень и весьма здравая идея, — подхватывает мысль Кормящий. — Это ж возникнет, как пить дать, новая гильдия: будут таланты поставлять под заказ. Прибыльное дело получится, вы уж поверьте моему опыту, князь. Покупатель весьма тяготится своей серостью и всячески завидует таланту. А здесь такие дела! Очень прибыльно будет, очень.
— Вы, само собою, всё вывернули, — дюк обращается к профессору философии и натуральной психологии: — Между тем я вижу, профессор, вы на самом деле науку ни в грош не ставите.
Тот делает значительное лицо, мол, я серьезный человек, столь странных шуток не приемлю.
— Свобода — великий дар, даваемый Господом, — прорывает дюка. — Это дар каждому и навечно. Но здесь, на грешной земле, она не дается ни добрым, ни злым. Злым церковь мешает, людская молва помехой, уголовное уложение, и всевозможные происки таких же разбойников. Добрые же достигнут свободы в Царстве Небесном, и та свобода будет им родиной, где душа отдыхает и творит. Впрочем, такие тонкие вещи я передать не умею.
— Это всё как-то эфирно, князь, знаете ли, — прищуривается хозяин дома. — Всё как-то у вас выходит, что и не ухватишь ничем. О какой такой родине вы изволите изъяснять?
— Да вот хотя бы так, — отвечает дюк. — Я говорю о родине, где обитают родственные души, которые нас понимают с полуслова, с одного лишь взгляда, такие люди, что и покидать их не хочется ни за что. Такая родина — великий дар, истинное блаженство. Как чает душа обрести здесь, на земле, хотя бы одну понимающую, родную душу…
— Вот теперь, князь, совершенно ясно, о чем вы. Я догадываюсь, откуда у вас такое умственное настроение, — Генрих Гектор ставит диагноз: — Всем, разумеется, известно ваше семейное несчастье, как тяжело приняли вы безвременную кончину вашей супруги. Очевидно, она была для вас, как вы это изъясняете, родственной душой. Вполне ясный психологический случай.
— Следовательно, князь, ваше скоропалительное решение отправиться на Морскую войну было продиктовано именно теми обстоятельствами, которые только что описал профессор. Опять же, не нахожу никаких запредельных вмешательств. Обмен веществ.
— Именно, Учитель Варлаам. Обмен веществ в высшей нервной системе выкидывает с нами и не такие штуки, — подтверждает профессор.
Дюк встает. Никто не препятствует, эти трое словно позабыли о нем. Лишь когда Глебуардус ступает на лестницу, хозяин негромко произносит вслед:
— Вы уж, голубчик, не обессудьте. Правда — она такая штука. О двух концах.
Дюк еще не покинул дома, еще одевается в прихожей, а наверху эти трое уже обмениваются мнениями. Купец совсем иным тоном произносит:
— Ух и надоело мне из себя купца строить.
«Хозяин дома»:
— Куда как более мерзкая штука — это роль главы семейства. Ты, Генрих, зачем сморозил про натуральную психологию? Нет таковской.
«Профессор»:
— Откуда ему догадаться. Да-с, черт знает что с этими Георгиями Победоносцами выходит.
И опять «хозяин дома»:
— Наш Георгий не поддается психопластике; впрочем, как и наш жандарм.
«Профессор»:
— Дело обстоит хуже, видите ли. Он не такой дурак, как следовало ожидать от вояки, но не это важно. Он противодействовал. Не знаю как, вы, видимо, тоже не знаете — но противодействовал. Резюме — ликвидировать.
«Купец»:
— Разумеется. Несколько дней пусть всё идет намеченным порядком, а там… — Купец блаженно закатывает глаза. — Церковь на него давно зуб точит, вот пусть это будет делом рук религиозного фанатика.
Глебуардус спускается с крыльца. На сей раз он не встречает ни души: ни хозяйки, ни сторожа. Открывает калитку, экипаж Загорски стоит на прежнем месте.
Всё так же долго выбирались из темных проулков окраины, и за всё это время не было сказано ни слова; а на набережной Кляузы — свежий ветер свободно продувает экипаж.
— Останови, — говорит дюк.
Он выходит и спускается к воде. Хочется услышать шум прибоя. Но это не Тихий океан, здесь шелест волн, негромкий плеск о гранит. Глебуардус наклоняется, зачерпывает воду обеими руками. Проводит руками по лицу — вода течет на плащ.
В экипаже дюк спрашивает полковника:
— Кто таковы эти трое?
— Я уже говорил, ваше сиятельство. Имеют значительное влияние в организации. Выполняют обязанности определенного рода…
— Итак, полковник, что с моей кандидатурой? Ваша организация согласие дает?
— Без сомнения.
— Выходит, следует ожидать инаугурации?
— Помилуйте, дюк, ничего подобного у нас не принято. Люди знают о вас, согласны, этого достаточно. А завтра мы с вами поедем смотреть аппарат. Увидите Измерителей воочию.
— Люди знают обо мне, но я должен знать людей, не так ли, полковник?
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
