27-го в полдень мы выступили из Кавите и спустя несколько часов бросили якорь перед Маниллой. 28-го нас посетил губернатор, которого мы горячо благодарили за его помощь, а когда он оставил «Рюрик», то салютовали ему пятнадцатью пушечными выстрелами. Герень, капитан французского корабля «Эглантин», изъявил желание следовать за мной до Зондского пролива, поскольку он не имел хронометров, без которых плавание в Китайском море опасно. Для этого я снабдил его нужными сигналами, и мы 29-го числа вместе оставили прекрасный и плодоносный о. Люсон.
Девушка с гор (горянка) острова Люзон (Лусон)
Рисунок художника Л. Хориса
3 февраля. Прекраснейшая погода и свежий NO муссон благоприятствовали нашему плаванию; в 9 часов утра Пуло-Цапата [112] лежал прямо на W от нас в 14 милях. Вечером небо покрылось мрачными тучами, предвещавшими бурную ночь, и шквалы сделались настолько сильными, что мы часто убирали паруса.
6-го в 4 часа усмотрели мы на SW 25° Пуло-Аор [113] в 22 милях. «Эглантин» так отстал от нас, что мы должны были зарифить марсели и ожидать его целых 4 часа. Теперь я старался обойти с запада Магелланову мель и о. Гаспар [114], чтобы отсюда вступить в Гаспаров пролив, что казалось удобнее и безопаснее, нежели вход с востока, как это делают многие мореплаватели.
8-го в 6 часов пополудни мы пересекли экватор в долготе 106°51′ в. Вправо от нас у самого горизонта усмотрен был корабль под парусами; когда он приблизился, я признал его по парусам и способу постройки за малайский разбойничий корабль. Вскоре я заметил, что неприятельское судно имело лучший ход, но, стараясь пересечь наш курс, держалось в некотором отдалении, вероятно, намереваясь напасть на нас в темноте, ночью. Мне было известно, что жители островов Банка и Суматры крейсируют в этих странах на больших лодках, поднимающих до 300 человек, и нередко нападают на купеческие корабли, грабят их и умерщвляют экипаж. Некоторым из моих товарищей такое опасение казалось излишним, но я, нимало не медля, привел корабль в оборонительное состояние: пушки были заряжены картечью и ядрами, фитили зажжены, весь экипаж вооружен саблями и огнестрельным оружием и расставлен по шканцам. Когда наступила темнота, то двух матросов поставили на бугшприт. Они ровно в 8 часов закричали: «Огонь!» Он был усмотрен в небольшом отдалении точно в той стороне, куда мы шли, но скоро исчез; я велел убрать несколько парусов, чтобы в случае нападения удобнее управлять кораблем. Мы медленно плыли вперед; господствовала глубочайшая тишина, которая внезапно была прервана криком: «Огонь! Огонь! Подле нас судно!» Я сам видел теперь огонь, который в ту же минуту исчез; несмотря на темноту, можно было хорошо видеть судно; если бы мы еще минуты две шли своим курсом, то последовал бы абордаж. Твердо решив победить или умереть, я мгновенно велел повернуть правым бортом против неприятеля, который находился в 20 саженях от нас, и сделать залп из пушек, на таком малом расстоянии ядра и картечь не могли не попасть в неприятеля, который, без сомнения, не ожидал этого; надо полагать, что ему причинено много вреда, так как, едва последовали выстрелы из пушек, он взял другой курс, и в продолжение некоторого времени слышны были еще крики. Таким образом избежали мы опасности, которая при меньшей осторожности могла бы нам стоить жизни; впрочем, и самая осторожность могла не спасти нас, если бы разбойники не показали огонь. Когда капитан Герень, опять отставший от нас на полмили, услышал пушечную пальбу, то полагал, что мы попали на мель и даем сигнал бедствия; он повернул свой корабль, чтобы избежать такой же участи. Я дал сигнал, что желаю с ним переговорить; «Рюрик» лег в дрейф, пока «Эглантин» не подошел к нам; когда я рассказал ему о случившемся происшествии, мы продолжали свой курс.
9-го в 11 часов утра усмотрен был с салинга на StW о. Гаспар, а в полдень он находился на SW 8° в 37 милях. Наша долгота была по хронометрам 107°7′20″ в. Мы заметили сильное течение к SO. В 11 часов вечера мы обошли в темноте западную часть острова в 7 милях; в полночь, когда он лежал на N от нас в 8 милях, мы стали на якоре, поскольку ночью плавание между Пуло-Лит [115] и островом Банка опасно; «Эглантин» также бросил якорь. Глубина была 16 саженей, грунт — серый песок; течение к SO 1½ мили в час.
10-го на рассвете мы снялись с якорей; дул свежий ветер от NW, но вскоре зашел к W; в полдень Гаспаров пролив находился уже позади, и мы плыли при слабом ветре к Зондскому проливу. Впоследствии я узнал, что год тому назад английский фрегат «Альсеста», на котором лорд Амгерст отправился посланником в Китай, на обратном пути претерпел крушение на неизвестной доныне мели, которая, как говорят, находится в близости Пуло-Лит. Мы ее не заметили, так как северная часть Пуло-Лит казалась мне опасной, и я оставался в значительном от нее отдалении; мимо западной же оконечности проплыли мы так близко, что могли бы невооруженными глазами видеть людей на берегу.
12-го в 6 часов утра с марса была усмотрена гора на о. Суматра, названная на карте Зондского пролива, составленной Крузенштерном, горою Дапре; в 7 часов она была ясно видна со шканцев на SW 12°, а спустя 3 часа мы увидели на SW 9° острова Двух Братьев [116]. В полдень прошли мы между островами Двух Братьев и Суматрою и направили свой курс к Зондскому проливу, но из-за наставшего безветрия должны были стать на якорь. Острова Двух Братьев находились от нас на NO 23° в расстоянии 10 миль. 13-го мы при слабом береговом ветре тихо подвигались вперед. Когда около
2 часов поднялся ветер, то я воспользовался им и достиг о. Цупфтен [117], где стал на якоре в 2 милях от берегов Суматры.
Неподалеку от нас находился челнок, с которого люди весьма прилежно удили рыбу и с вниманием рассматривали нас; когда они, как будто нечаянно, к нам приблизились, я бросил им нож, который они приняли с поклоном. Они знаками старались объяснить, что привезут к нам с берега большое животное. Островитяне были худощавы и смуглы; на головах они имели большие соломенные шляпы, похожие на китайские; их одежда состояла из старых нанковых рубах. Челнок был долбленый и снабжен коромыслом. Спустя час островитяне воротились с громадной черепахой, которую они, положив на спину, привязали поперек челна; две обезьяны и несколько попугаев сидели на ней. Островитянин, которому я подарил нож, толковал, что черепаху, называемую ими «курпат», надо канатом втащить на корабль; два матроса с трудом смогли поднять это огромное животное, мясом которого весь экипаж питался два дня. Когда черепаха была уже на палубе, полунагой островитянин взошел на «Рюрик», держа в руках небольшой сверток; не говоря ни слова, не делая ни малейшего движения, похожего на приветствие, он сел на палубу и начал развязывать свой узелок. Мы все окружили его в ожидании тех сокровищ, которые он нам покажет, но он вынул пару весьма ветхих шелковых шитых золотом панталон и надел их на себя; по окончании туалета он принял важный вид и старался мне объяснить, что он подарил эту черепаху, причем часто повторял слово «презент». Я дал ему бисеру, ножей, ножниц и разных других мелочей; хотя эти вещи и нравились ему, но он не был ими совершенно удовлетворен. Он желал получить пистолет, называя его весьма ясно, и порох, на его языке «белбедил»; когда же я ни того, ни другого не дал, то, казалось, он сожалел, что слишком поспешил подарить мне черепаху. Между тем прибыл еще один челнок с пятью людьми, один из которых немного говорил по-испански и по-английски: товар их также состоял из обезьян и черепах, которых они хотели отдавать только за пиастры, пистолеты и «белбедил»; когда им давали пиастр, то они исследовали по звуку, подлинно ли он серебряный. Мы купили несколько обезьян, между которыми одну ученые признавали за неизвестный доныне вид. Они уступили нам кур; вообще, можно было бы сделать богатый запас продовольствия, если пробыть здесь несколько дней. Островитяне, распродав почти все свои товары, оставили корабль, и мы наслаждались еще несколько времени зрелищем прекрасного берега и Суматрской горы, гордо возвышающейся до облаков.
