должна понравиться Патти. Джилл умирала со смеху, глядя на лицо Патти, которую намыливали и оглаживали невидимые руки, а потом вытирали насухо без помощи полотенец или сухого горячего воздуха.
Патриция только хлопала глазами.
— Теперь просто необходимо выпить.
— Разумеется, милочка!
— Я все еще хочу, дети, показать вам мои картинки. — Они прошли в гостиную, где Патти остановилась в самом центре ковра. — Только сначала поглядите на меня. На меня, а не на картинки. Что видите?
Майк мысленно удалил татуировку, чтобы видеть нового брата без украшений. Татуировка ему нравилась, она выделяла Пат из прочих людей, делала ее неповторимой личностью. Татуировка даже придавала Патти какой-то марсианский привкус, ставила ее особняком среди безликой людской толпы, где все были похожи друг на друга. Майк подумал, как бы выглядел он сам, если бы сделал себе татуировку, и тут же попытался грокк, что она будет изображать. Жизнь его отца и брата по воде Джубала? Надо будет подумать. Джилл тоже может захотеть получить татуировку… А есть ли рисунок, который может превратить Джилл в еще более прекрасную, оставив ее одновременно неизменной?
То, что он увидел, глядя на Пат без татуировки, понравилось ему меньше, — она выглядела так, как и должна выглядеть женщина. Майк все еще не мог грокк коллекцию фотографий Дьюка, хотя они показали ему, что существует большое разнообразие в формах, размерах и цвете женщин, а также в самой акробатике любви, — но кроме этого, он не грокк ничего из столь высоко ценимых Дьюком картинок. Марсианское воспитание превратило Майка в тонкого наблюдателя, но оно сделало его невосприимчивым к изысканному наслаждению от созерцания эротических сцен. Он, безусловно, видел в женщинах (включая сюда и Патрицию Пайвонски) источник сексуального возбуждения, но это в его представлении нисколько не зависело от разглядывания их внешности. Запах и прикосновение к ним значили куда больше — в этом отношении он, видимо, был одновременно и квазичеловеком и квазимарсианином. Параллельный марсианский рефлекс (такой же неромантичный, как чихание) возникал под влиянием именно этих ощущений, но носил сугубо сезонный характер, и секс для марсиан был не более возбуждающ, чем внутривенное вливание.
Без татуировки Майк заметил одну вещь: у Патриции было собственное выражение лица, которое прожитая жизнь сделала необыкновенно прекрасным. У нее, понял он с удивлением, лицо было даже более самобытным, чем у Джилл. Он испытал к Пат глубокое чувство, которое пока еще не научился называть любовью.
Кроме того, у нее был свой, принадлежавший только ей запах и голос. Голос был чуть хрипловатый, и Майк с радостью слушал его, даже если не грокк значения произносимых слов. Ее запах впитал в себя горьковатый аромат мускуса, исходившего от змей, с которыми она возилась. Майк любил змей, он умел обращаться даже с самыми ядовитыми, прибегая к способности растягивать время, что сводило опасность быть укушенным к нулю. Он грокк с ними, он вкушал их невинные и безжалостные мысли, они почему-то напоминали ему о доме. Майк, кроме Патриции, был единственным человеком, который мог взять в руки Хони Буна и тем доставить ему удовольствие. Змея была столь апатична, что трогать ее могли многие, но Майка она считала как бы заместителем Пат.
Майк вернул татуировку на место.
Джилл же никак не могла понять, зачем это тетушке Пат вообще понадобилась татуировка? Она выглядела бы куда милее, если бы не походила на ходячую страничку из комикса. Ей нравилась внутренняя сущность Пат, а не то, как она смотрелась… хотя, впрочем, татуировка давала ей возможность вести безбедное существование… пока она не станет слишком старой, а тогда олухи перестанут платить за удовольствие полюбоваться ею — даже, если бы картинки были наколоты самим Рембрандтом. Джилл надеялась, что Патти успела отложить в чулок на черный день кругленькую сумму, и тут же вспомнила — Патти теперь собрат по воде и разделяет с Майком его безграничное состояние. От этой мысли у Джилл стало теплее на душе.
— Ну, — повторила миссис Пайвонски, — что же вы видите? Сколько мне лет, Майкл?
— Не знаю.
— Догадайся.
— Не могу, Пат.
— Ох, да брось ты!
— Патти, — вмешалась Джилл, — он и в самом деле не может. Он еще не научился определять возраст — ты же знаешь, как недавно он живет на Земле. Майк даже счет ведет в марсианских годах и вообще пользуется марсианской арифметикой. Если нужно что-то посчитать, я делаю это за него.
— Ладно. Тогда скажи ты, дочка. И говори правду.
Джилл внимательно оглядела Пат, отметив стройность ее фигуры и обратив особое внимание на руки, шею и глаза… а затем скинула лет пять, несмотря на обязательство быть предельно честной с братом по воде.
— Ммм… где-то лет тридцать, год сюда, год туда.
Миссис Пайвонски засмеялась.
— Вот преимущество Истинной Веры, мои дорогие. Джилл, милочка, я приканчиваю пятый десяток.
— Но тебе столько никогда не дашь!
— Вот, что делает Радость, моя милая. После рождения первого ребенка моя фигура пошла ко всем чертям — прозвище «толстуха» было изобретено как будто прямо для меня. Живот выглядел так, будто я хожу на шестом. Груди обвисли, и мне никак не удавалось их приподнять. Можешь посмотреть сама — конечно, хороший хирург никогда не оставляет шрамов, но на мне они все равно были бы заметны, детка. По крайней мере в двух картинках оказались бы дыры. А затем я увидела Свет! Нет, не физические упражнения, не диета — я ем как поросенок! Радость, моя дорогая!
Совершеннейшее счастье во Господе по протекции самого благословенного Фостера.
— Поразительно! — воскликнула Джилл.
Тетушка Патти явно не придерживалась диеты и за время их знакомства не занималась никакими упражнениями, а Джилл, как медсестра, прекрасно знала, какие шрамы оставляет операция по подтягиванию груди. Нет, к этой татуировке скальпель хирурга не прикасался.
Майк же про себя решил, что Пат сама научилась «придумывать» свое тело таким, каким ей хотелось его видеть, но по неведению приписала результат Фостеру. Он учил Джилл контролю над телом, но ей надо было сначала получше освоить марсианский язык, а уж потом она могла полностью овладеть этим умением. Впрочем, куда торопиться; ожидание принесет свои плоды.
Пат же продолжала:
— Я хотела, чтобы вы увидели, на какие чудеса способна Вера. Но главные изменения — внутри! Радость! Богу ведомо, что я плохой проповедник, но все же я попытаюсь объяснить вам. Во-первых, надо было понять, что все так называемые «церкви» — всего лишь ловушки дьявола. Наш возлюбленный Христос проповедовал истинную веру, говорил Фостер, и я ему верю. В средние века слова Иисуса была
