Такую решетку всякий мало-мальски сильный человек отдерет запросто с одного раза и планки все поотламывает, так, черт возьми, заткнут дыру наглухо тряпками, и стоп-машина. Ерунда, сказал он, все будет хорошо, не бойся. Пока они сообразят, что к чему, у них уже ни времени, ни сил для такого дела не останется.
Но получилось не совсем так, как он планировал. То есть получилось в теории, как говорится. Кузов-то был задраен не так уж и плотно, не герметично, значит.
Что же получилось? Выбрались мы, это самое, уже из города, катим в открытом поле и — ничего. Показался лес. Тут мы услышали сзади какой-то вскрик, судорожную такую возню. Их ведь тридцать штук, стоят тесно, кузов-то не больно велик, самое большее на двадцать человек впору; да я столько и возил обычно, и то в таких случаях мы дверцу оставляли открытой, чтоб четверо-пятеро могли хоть ноги свесить наружу.
Так вот я и говорю, стоят они там, а угарный газ гуляет себе туда-сюда между ними. В одном месте его побольше скопится, в другом — еще ничего и нет, разве самая малость; опять же бывает, некоторые чувствительнее к нему, верно? Кто, скажем, помоложе или, наоборот, постарше, не знаю уж. Я так скажу: той больше повезет, кто раньше других сознание потеряет. Одна, вторая, третья — это еще ничего, к этому они еще привычные, кое-кого ведь не впервой так перевозят. Но вот когда пять — десять подряд валятся без памяти, тут уж они понимают, что здесь что-то не то, да и сам-то угарный газ не чистый, у чистого ж вовсе нет запаха, а тут и бензин, и масло. Эта вонь душит их, ну они и звереют.
Забарабанили они по задней стенке кабины да еще орут во все горло: «Hilfe! Hilfe!».[42] Это еще бы ничего, но потом-то они стали кричать и по-украински. А мы как раз въехали в лес, не хватало, чтобы их услышали! Я уже был ни жив ни мертв — вцепился в руль и давлю на педаль что есть силы. Антон даже злился на меня да все гоготал над моими страхами: «Плюнь ты к чертям, не обращай внимания, сейчас будет тихо!» И верно, стало тихо. Минут так через десять. Может, через пять, бог его знает. Тут ведь и минута — много, даже полминуты.
Ну а там, в лагере, действительно все произошло так, как Антон говорил. Он вылез из кабины, пошел в контору докладывать, я снял замок и — обратно в кабину; пришли лагерники из рабочей команды, и мы только и видели, как подолы цветных халатов развевались, когда несли их, но можно было и не смотреть вовсе.
«Ну вот, видишь, дело стоящее!» — сказал Антон. Что верно, то верно. Тогда-то оно и правда было уже вроде стоящее. Стоящее, что ни говори. Самого плохого все-таки удалось избежать. «И для них стоящее», — добавил Антон. А что ж, для них-то уж во всяком случае! Рыть полтора часа яму, раздеваться, трястись на холоде в чем мать родила, стоять под дулами, ждать пули — а она-то еще куда попадет! Говорят, некоторые еще шевелятся после того, как их известью зальют, даже и под первыми лопатами земли. Так что это, уж во всяком случае, пристойнее. Между прочим, Антон рассказывал, что и в настоящих газовых камерах так случается: лежат они все кучей, и всегда ведь находятся такие, которые выбираются на верх кучи, чтобы глотнуть немного воздуху, ведь и там — не сразу, не в одно мгновенье, а уж там-то циан!
Но этот лес, эти вопли! И это проклятое бабаханье сзади, можно сказать, прямо по спине! Как чокнутые! Колотят, колотят по железной стенке, будто в тысячу кулаков, не пойму, откуда только бралась у них такая чертова сила. С ума они сходили, вот что. Говорят, сумасшедшие, те такую силу вдруг обретают, какой в нормальном виде у них сроду и не бывало. От страха, что ли, или еще от чего, но они сходили с ума.
В следующий рейс то же самое, тютелька в тютельку. И опять на том же месте, ну будто сантиметром вымеряли! Только подъехали к лесу — слышу, завозились, а уж как понеслись по чащобе — к самому опасному месту, — тут начался ад кромешный. Вопят: «Hilfe» — да еще по-украински. И барабанят, барабанят, барабанят.
Вот и веди машину в эдаких условиях! Да еще полным ходом. И будь начеку, так, что от напряжения руки на баранке сводит и глаза из орбит, того гляди, выскочат.
Ведь ежели на какой-нибудь глубокой рытвине полетит ось, или колесом на случайный гвоздь напорешься, или кусок проволоки — я уж не говорю, что и резина просто так может не выдержать такой скорости! — словом, воздух выйдет весь, мы попляшем-попляшем, да и придется остановиться, а это может стоить нам головы. Ну, да все это было еще ничего, пока Антон сидел рядом со мной, как-то успокаивал меня, вообще говорил что-то да просто рядом был. Но с шестого или седьмого рейса я уже ездил один. И то сказать, к чему два человека, если уж дело так поставлено? Тут и один свезет, передаст, там пересчитают, выдадут справку — зачем для этого два человека? Они уже знали меня так, как если бы я был для них свой. Ну и конечно, требовали именно меня каждые три недели: машина-то моя уже оборудована! Только и дела — натянуть конец резинового шланга на выхлопную трубу.
Делал это всегда Антон, пока мы дожидались у дома с садом. Потому что я сказал: шофер — пожалуйста, а палачом не буду. Ну, эту операцию он делал сам, а уж ехать — мне одному.
Я, знаете ли, говорил с ними, с теми дамами. По-хорошему говорил, по-человечески. Конечно, в немецком-то я не силен, так только, кое-какие слова просто запомнились. Но я им по-хорошему объяснял: не барабаньте вы! Что бы ни случилось, спокойно ждите и оставайтесь на своих местах! Не кричите и не стучите! Это все равно бесполезно — остановиться-то мне нельзя. А так и беду еще накличете, место очень опасное. Так что не стучите, мол!
Как об стенку горох! Вы это можете понять!
А ведь я, право же, умолял их! Да они плевали на это! Как только мы достигали леса и углублялись в самую дикую чащу, за моей спиной «пляс» уже шел вовсю. И как раз в тот момент, когда
