вопит Маркграф, забыв про все остальное. — Взять живым! Пытать, пока все не расскажет!
— Попробуй! — рычу я.
Я срываюсь с места. Но бегу не к той палате, где сейчас Милена. Я бегу в противоположную сторону — к главному холлу, к огромным витражным окнам.
Боль разрывает пробитое плечо, яд стучит в висках набатом, но я бегу.
Я увожу погоню за собой.
— Не дайте ему уйти! — визжит Леннард за моей спиной. Топот десятков ног сотрясает пол.
Впереди — высокий арочный проем окна.
Я не останавливаюсь. Я разгоняюсь, вкладывая в этот рывок остатки своих сил.
Звон бьющегося стекла звучит как музыка.
Я вылетаю наружу, в холодный ночной воздух, осыпаемый дождем из разноцветных осколков.
Земля стремительно несется навстречу.
В полете я отпускаю свою человеческую сущность.
Магия, которую я сдерживал, взрывается внутри. Кости перестраиваются, кожа затвердевает, а из спины вырывается два огромных крыла.
Р-Р-РАААУГХ!
Тяжелые крылья ловят ветер, останавливая падение у самой земли.
Рана на плече никуда не делась, яд всё еще туманит разум. Я знаю, что не улечу далеко. Что Леннард достанет меня.
Но это уже не важно.
Я делаю вираж, уходя в сторону, уводя Леннарда как можно дальше.
«Ты проиграл, Леннард», — думаю я, чувствуя, как холодный ветер бьет в морду, а силы стремительно покидают тело.
За спиной раздается не менее оглушающий драконий рев.
«Ты погнался за призраком. И упустил самое главное. Ольга обязательно спасется. И тогда ты проиграешь!»
Глава 88
Ронан (незадолго до этого)
Жесткий удар в спину сбивает меня с небес на землю.
Я чувствую, как рвется перепонка на левом крыле. Мир кружится в бешеном калейдоскопе: черное небо, огни столицы, перекошенная от ярости морда Леннарда, пикирующего вниз.
Я пытаюсь выровняться, но яд в моей крови предательски парализует мышцы. Магия, которая поддерживала трансформацию, иссякает.
Земля несется навстречу с ужасающей скоростью.
Удар о брусчатку вышибает из меня дух.
Последнее, что я чувствую — это грубые руки, стягивающие мои запястья.
***
Холод.
Первое, что я чувствую, когда прихожу в себя — это холод. Он пробирает до костей, просачивается сквозь каменный пол, на котором я лежу.
Я открываю глаза.
Темница.
Я пытаюсь пошевелиться, но цепи со звоном натягиваются, впиваясь в запястья. Антимагические кандалы.
Они жгут кожу, блокируя любые попытки воззвать к силе. Сейчас я просто человек. Раненый, избитый, но все еще живой.
— Очнулся, наконец? — раздается надменный голос. — Я уж думал, ты сдохнешь, не приходя в сознание. Это было бы досадным упущением.
Леннард.
Он стоит по ту сторону решетки. Идеальный, холеный, ни пылинки на дорогом камзоле. Только глаза выдают в нем безумца — они горят лихорадочным, нездоровым блеском.
Рядом с ним маячат двое амбалов. Тупые, исполнительные лица. Типичные мясники.
Я поднимаю на него тяжелый взгляд.
— Не дождешься, — хриплю я. Голос звучит как скрежет камней.
Леннард подходит ближе, хватаясь за прутья руками в белоснежных перчатках.
— Где книга, Ронан? — спрашивает он тихо, но в этом тоне сквозит угроза, от которой у любого другого кровь застыла бы в жилах. — Куда ты дел записи?
Я откидываю голову назад, прислоняясь затылком к влажной стене.
— В надежном месте, — усмехаюсь я. — Там, где твои грязные руки её никогда не достанут.
Лицо Леннарда искажается гримасой ярости.
— Ты пожалеешь об этом, лекарь, — шипит он. — Ты будешь молить меня о смерти.
Он кивает одному из своих цепных псов.
Решетка со скрипом отворяется. Громила входит в камеру, поигрывая дубинкой.
— Развяжи ему язык, — бросает Леннард равнодушно, словно заказывает ужин.
Первый удар прилетает в ребра.
Вспышка боли ослепляет, но я не издаю ни звука.
Я — врач.
Я знаю о боли всё.
Знаю, как она рождается в нервных окончаниях, как добирается до мозга. И я знаю, как её выключить.
Я закрываю глаза, погружаясь в холодный транс.
Дыхание замедляется.
Я представляю, как возвожу ледяную стену между своим сознанием и телом. Боль становится далекой, тупой, чужой.
Удар.
Еще удар.
Я молчу. Смотрю на палача с ледяным, клиническим интересом, словно наблюдаю за неудачной операцией студента-первокурсника.
Громила выдыхается.
— Идиот, — хриплю я.
Палач замирает, опешив. Леннард за решеткой выгибает бровь.
— Ты не правильно бьешь по печени, кретин, — говорю я менторским тоном, глядя на громилу как на нашкодившего щенка. — Надо чуть левее и под углом, если хочешь вызвать спазм диафрагмы и болевой шок. А так... — я кривлю губы в презрительной усмешке, — ...только синяк останется. Я бы тебя к себе даже санитаром не взял.
Амбал багровеет и замахивается снова, но Леннард рявкает:
— Хватит!
Маркграф входит в камеру сам.
Он в бешенстве. Его трясет от того, что он не может сломать меня физически.
— Ты думаешь, ты такой умный, да? — шепчет он, наклоняясь ко мне. — Думаешь, ты победил?
Он выпрямляется и поправляет манжеты.
— Хорошо. Раз тебе плевать на собственную шкуру... Посмотрим, как ты запоешь, когда я притащу сюда твою ненаглядную помощницу.
У меня внутри всё холодеет. Ледяная стена, которую я выстроил, дает трещину.
— Ее уже ищут, — продолжает Леннард, наслаждаясь моим страхом. — Мои люди перевернут город, но найдут эту дрянь. И когда её приволокут сюда... о, Ронан. Ты будешь смотреть. Ты будешь смотреть, как мои ребята развлекаются с ней.
Он улыбается, и эта улыбка страшнее оскала демона.
— И тогда ты скажешь мне, где книга. Ты всё мне расскажешь. Чтобы не чувствовать того же, что ты чувствовал, когда не смог спасти Элару.
Имя моей погибшей помощницы отдается у меня внутри тупой болью.
Ярость затапливает меня. Я дергаюсь в цепях, желая вцепиться ему в глотку зубами, но металл держит крепко.
— Зачем?! — реву я, глядя ему в глаза. — Зачем ты послал ее ко мне?! Зачем убил ее?! В чем был смысл, Леннард?!
Леннард смотрит на меня с превосходством победителя. Ему кажется, что он нашел мою болевую точку.
— Она сама виновата. Мне не нужна была её жизнь, — фыркает он. — Только артефакт, наследие твоего отца.
— Что? — хмурюсь я, не понимая, — Какое еще наследие?
О, не притворяйся, — говорит Леннард, и в его голосе проскальзывает фанатичная жадность. — Твой отец был Главой Совета. Все знали, что его невозможно обмануть. У
