Хасан расхохотался — искренне и громко:
— Да ты, я смотрю, избаловался мгновенными победами! Халиф Умар ибн Фарис осаждал столицу два года, пока не подавил прошлый мятеж зайядитов!
— Тахир ибн аль-Хусайн погиб… А в руки мне попали совсем не те люди…
— Они никогда не выдают тело того, кого провозгласили тайным имамом, — покачал головой ашшарит. — Никогда. И чем тебе не те люди ибн Казман и ибн Бакийя? Укайша бросился на меч — да простит его Всевышний! — но эти-то двое у нас в руках! Разве не кажется тебе достойным удивления, что дважды предавший халифа Аслам ибн Казман примет смерть, которую его отец измыслил для Мухаммада ибн Бакийи?
Тарик брезгливо сморщился:
— Да уж, вы, ашшариты, горазды на выдумки… Впрочем, я еще в Куртубе говорил, что этого юнца незачем миловать, — ибо он все равно обратит оружие против нас. Оказалось, я был прав.
Хасан молча кивнул. Тогда, на приеме у халифа, он промолчал — но в глубине души согласился с оравшим перед троном Аммара ибн Амира нерегилем. Оставлять мятежников в живых — все равно что оставлять тлеющими угли костра в сухой степи. Мятежи щедро заливают кровью их главарей — или они вспыхивают снова и разрастаются в пожирающий государство пожар.
В косяк двери, скрытой висевшим в проеме ковром, поскреблись.
— Войди, Самуха.
Под ковер прополз мальчишка из джунгар, которого Тарик поймал тогда на улицах Лошани. Юный невольник почтительно припал к толстым хорасанским коврам, щедро покрывавшим весь пол просторного покоя.
— Говори.
— Голубь из столицы, сейид. С посланием от благородного Саида аль-Амина, мавла эмира верующих.
Нерегиль оставил способного молодого ханетту с его тысячей воинов в качестве Левых, дворцовых гвардейцев.
— Дай сюда.
Мальчик быстро подполз на коленях к нерегилю, снова прижался лбом к ковру и почтительно, обеими руками, протянул господину деревянный поднос с крошечным свитком. Нерегиль взял его, развернул и углубился в чтение. Хасан, покручивая ус, думал, что ибн Хальдун наверняка уже знает то же самое. Один он, ибн Ахмад, остался не у дел — и в полной безвестности. Впрочем, таков удел воина — узнавать все последним и делать то, что тебе приказывают.
Наконец, Тарик поднял глаза. Жестом отпустил Самуху. И красавчика-кравчего. А когда ковер за мальчиками упал, тихо сказал:
— Я возвращаюсь в столицу, Хасан. На Шамаху тебе придется идти одному. В Мадинат-аль-Заура восстание. Какой-то зайядитский проповедник по имени Абу-с-Сурайя привел целое войско каких-то сумасшедших людей. Они встали лагерем под стенами Баб-аз-Захаба и осадили дворец.
— Чего они хотят? — аж привстал Хасан.
— Они объявили основателя династии Аббаса ибн Али… — тут нерегиль быстро сверился с бумажкой, — …хакиком. Это что, о Хасан?
— Это святой, — кивнул ибн Ахмад.
— Такой же, как и-Джам, что ли? — нахмурился нерегиль.
— Нет, это же зайядиты равандитского толка. Они верят в тайный завет Али, священный «желтый свиток», а хакик — это тот, у кого находится желтый свиток.
Тарик сморгнул. Но промолчал. Хасан махнул рукой:
— Ну, зайядиты, что с них взять.
Тарик еще раз сморгнул и, сверившись со свитком, сказал:
— А еще они объявили Фахра новым божественным воплощением.
И, сморгнув последний раз, обалдело уставился на Хасана.
Мадинат-аль-Заура,
двенадцать дней спустя
Из-за непрекращающегося дождя Айша принимала его не на террасе, а в церемониальном зале Младшего дворца.
Тусклый свет дождливого вечера заполнял сквозные арки в середине здания. Меняясь в высоте и в прихотливых очертаниях полукружий, рассыпаясь раковинами и золотой вязью, они, словно зеркально отражаясь друг от друга, образовывали продуваемый осенним ветерком коридор. Слева доносилось журчание разбиваемых дождевыми каплями струй фонтанов.
Правую арку сейчас занавешивал тонкий плетеный тустарский ковер — сквозь мельчайшие дырочки между его нитями свет пробивался, словно через исколотый иголкой бумажный лист. У самых ступеней возвышения дышали теплом три большие глиняные жаровни. Время от времени из них выстреливал на драгоценные ковры уголек, и тогда к нему кидались евнухи, подбирали на кованый железный совочек и относили в сад.
Сквозняк легонько шевелил алый халифский шелк занавеса. В сумеречной мгле Айшу почти не было видно. Когда она шевелилась, шуршали слои подбитой ватой зимней одежды, звенели тяжелые церемониальные ожерелья и серьги. А еще она вздыхала — громко, так что было слышно даже сквозь треск углей, бормотание невольниц, настырный шорох дождя и барабанную дробь капель по черепице крыши.
— Я… благодарна тебе.
— Я лишь выполнял свой долг.
— Ты прибыл… так быстро…
Вот это было правдой — его рейд был стремительным, как бросок копья. Не прошло и семи дней, как они ворвались в город. Одержимцы-равандиты оказались неплохо вооружены — Абу-с-Сурайа, их главарь, некогда служил в халифской армии. Среди его приверженцев было много дехкан из Заречья — тамошние селяне были привычны к военному делу: им приходилось то и дело отражать налеты кочевых тюрок. Так что люди из вилаятов Мавераннахра несли тяжелые и легкие копья, луки и маленькие круглые щиты с режущими краями.
А еще среди восставших было много дейлемитов — и вот их-то присутствие и заставило горожан дрожать от страха за закрытыми дверями. Едва завидев круглые щиты горцев Дейлема — красные, пополам разделенные золотой полосой и цветочными завитками, — люди захлопывали ставни, задвигали засовы и делали вид, что их нет дома. Даже если дейлемиты врывались в соседние дома, и оттуда слышались крики избиваемых людей, грохот посуды и вопли женщин, с которых сдирали шальвары. Ханаттани Саида успели закрыться во дворце, а вот город остался беззащитным перед нашествием мятежников: гвардия халифа стояла под Нисибином — или отбивалась за его стенами. Отряды набранной из горожан полиции-ма'уна разбежались, едва завидев зеленые знамена зайядитов и щиты беспощадных горцев. Когда южане Тарика вошли в город, войско Абу-с-Сурайи разбрелось среди домов, садов и пастбищ в богатой, северной части столицы. Горцы разбили огромный палаточный лагерь в парках среди усадеб квартала аль-Мухаррим. С тысячу мятежников квартировало в шатрах и домах прямо перед воротами Баб-аз-Захаба — разогнав торговцев пряжей и обитателей этих богатых жилищ. Когда тысяча Муслима покончила с грязным ополчением безумцев, загадивших обширную площадь перед дворцом, она присоединилась к Тарику. Тот изничтожал саранчу, топтавшую лужайки и обиравшую лимонные и финиковые рощи Аль-Мухаррима. Еще три дня ушло на то, чтобы выловить и выбить из жилищ всех заяйдитов, часть из которых успела забаррикадироваться в домах, взяв в заложники горожан — или заранее предусмотрительно перебив их. Тарик приказал обезглавить всех пленных дейлемитов — а остальных одержимцев продать для государственных работ по ремонту каналов в долине Нарджис.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
