В июле дела пошли еще хуже. Конфедераты начали разглашать, что шведы берут верх над союзниками, в Норвегии у шведов много войска и большой транспорт войск назначен к Данцигу; держали послов турецкого и крымского как послов покровительствующих держав, объявляли, что не развяжут конфедерации без сейма. Несмотря на перемирие, били саксонцев везде, где только могли; у литовского гетмана Потея отняли литовское войско, и сам гетман едва ушел от них живой из Ленчна в Люблин, где спрятался в монастыре; перерубили людей, у которых пристали лошади Потея; Долгорукий и королевские уполномоченные, одевши гетмана в немецкое платье, успели выпроводить его в саксонское войско; все депутаты конфедерации выехали из Люблина в Ленчно, куда привели к себе войско; королевские уполномоченные испугались и уехали к саксонским войскам. Долгорукий отправился в Ленчно к маршалкам конфедерации и нашел их там «в великой гордости, как будто бы они уже всех завоевали». Видя их гордость и лукавство, посол повысил голос и объявил им, что до сих пор он делал все в их пользу, заставил на первой же сессии королевских уполномоченных признать конфедератов за Речь Посполитую, принудил прежде времени вывести гарнизоны из Львова и Замостья, однако ничем не мог склонить их к примирению, потому что у них пользуются доверенностию и дают советы все партизаны шведские. Долгорукий не ограничился одним окриком: написал к Рену, чтоб выступал в Польшу, написал к гетману Скоропадскому и киевскому губернатору князю Голицыну, чтоб соблюдали осторожность: поляки публично говорили, что если Рен вступит в Польшу, то крымский хан пойдет на Украйну. В Ленчне Долгорукий имел возможность познакомиться с маршалками конфедерации и так описывал их царю: «Литовский маршалок Селистровский, человек самый простой, мало что и говорить умеет; а маршалок Ледуховский, человек умный и хитрый и очень похож всеми поступками на Мазепу, он теперь во всей Речи Посполитой великий кредит имеет: так мог всех обмануть и привесть себя в всенародную милость, что которым зло делает, те все за него присягать рады, так что если бы случилось какое-нибудь несчастие с королем, то поляки непременно выбрали бы его себе в короли; такой умно-лукавый человек, какого я во всей Польше не видал, на вид святой и праводушный, клянется, что хочет мира, а тайно делает факции, длит конгресс, усиливает войско и других способов везде ищет». Прошел июль, и дела находились в том же положении. Долгорукий, по его словам, истощил все способы к примирению, и все понапрасну: конфедераты не хотели ни на что смотреть и отвечали так гордо, как будто были в состоянии завоевать весь свет. Прошел август и сентябрь, уполномоченные переехали из Люблина в Варшаву, и здесь дело наконец подвинулось благодаря известиям, что Рен перешел Днепр и идет в Польшу. Ледуховский писал к Порте, уведомляя о вступлении русских войск в Польшу и прося помощи, но получил ответ от визиря, что Порта в польские дела вмешиваться не может. Конфедераты изъявили готовность уничтожить конфедерацию (учинить ексвинкуляцию), но с условием, чтоб Долгорукий послал Рену приказ не идти далее в Польшу. «Чрез всю свою в Польше бытность такого труда не имел, как ныне, — писал Долгорукий, — непрестанно от осьмого часа утра до девятого пополудни в спорах и криках в сессиях бываем, и чаю, конфедерация скоро развяжется и к бесконечной славе вашего величества счастливый мир установится. Чаю, государь, не только у турок, но и при цесарском и прусском дворах есть немалая жалюзия : цесарский посол много трудился, чтоб и цесарю быть медиатором; с другой стороны, посланник прусский писал ко мне, чтоб и его королю быть медиатором». В двадцатых числах октября Долгорукий получил царский указ, что кроме Рена в Польшу вступят еще шесть русских кавалерийских полков под начальством Боура и будут зимовать. Долгорукому показалось это большою роскошью, и он отвечал Петру: «Пока конфедерация не развяжется и саксонские войска не выступят в Саксонию, до тех пор о вступлении нашей кавалерии полякам объявлять не буду, чтоб не повредить заключению мира; а когда, даст бог, счастливо все окончится, то, чаю, и Рену надлежит из Польши возвратиться в Украйну, а Боур с кавалериею останется зимовать, и хотя полякам это будет и противно, однако ничего не сделают, потому что конфедерация развяжется и войска коронные и литовские будут под командою прежних гетманов». 24 октября был подписан мирный договор между королем и республикою, и, несмотря на то, дело все еще не оканчивалось. 11 января 1717 года Долгорукий писал Петру: «Не извольте, государь, за гнев принять и высокомилостиво рассудить, что многими моими рабскими доношениями ваше величество о скором здешнем примирении обнадеживал не для чего иного, только смотря на здешние конъюнктуры и состояния дел; однако по се время еще конституцию окончить не могут и удерживают за своими партикулярными интересами и своевольством больше всего те, которые имели в конфедерации команды и вольны были свой народ грабить; так же натурально во многом своевольном народе не может никакое дело скоро окончиться, к тому же помогают отчасти факции шведская и Лещинского. Однако извольте благонадежны быть, что непременно в скором времени все окончится, потому что не только принципалам и шляхте, но и всем это разоренье наскучило, также и я, как возможно, обе стороны к совершению примирения побуждаю». Петр хотел, чтоб были употреблены побуждения самые действительные. «Сиятельный нам любезно верный! — писал он Долгорукому в рескрипте из Амстердама 8 января 1717 г., — сим вам паки повторяем, дабы вы всевозможное старание прилагали дело примирения с конфедератами как наискорее к совершенству привесть, и для того, ежели потребно будет, хотя и войскам нашим далее в Польшу и к конфедератам ближе маршировать, и особливо в маетности тех вступать велеть, которые продолжению сего полезного дела виновны, дабы таким образом их к скорейшему окончанию принудить». Наконец 21 января на экстраординарном однодневном сейме мир был подтвержден и саксонским войскам послан приказ выйти из Польши в четырнадцать дней. Потом обе примирившиеся стороны приступили к Долгорукому, чтоб велел также и русским войскам выступить к своим границам. Посол нашел необходимым написать к преемнику Ренову, генералу Вейсбаху, чтоб шел назад в Украйну, относительно же Боура упросил, чтоб дали ему время списаться с своим двором. «А между тем, за этою перепискою, Боур может остаться до весны в Польше», — доносил Долгорукий царю. Сейм был безгласный, даже и примасу говорить не позволили, все предложения отложили до другого, обыкновенного сейма. «А ежели б тот сейм был с голосами, — доносил Долгорукий, — то, чаю, не токмо б оный продолжился, и весь трактат был бы опровергнут. Бог знает, ежели и ныне надолго тот покой продолжится, разве счастливо вскоре генеральный мир будет. Известно, государь, вам самим, каков здешний двор и польский народ постоянен. Теперь меня публично благодарят, говорят, что долго не было бы миру, потому что многие противные в конфедерации, невзирая ни на какое свое разорение, намерение свое хотели исполнять, если бы медиация и войско вашего величества к тому миру обе стороны не принудили. Просили меня гетманы — коронный Синявский и литовский Потей, чтоб при оных быть по-прежнему русским резидентам, чтоб не только войска, и все б ведали, что ваше величество изволите оных иметь по-прежнему в своей милостивой протекции». Тут же Долгорукий сообщает любопытные известия о поведении в Польше генерала Ренне, незадолго перед тем умершего: «Рен, вошед в Польшу, лучших и богатых мало не всех для своего интересу освободил от обязанности содержать русское войско и всю тягость, на бедную шляхту возложил; шляхта жаловалась мне, я много раз писал Рену, от отвечал, что поляки говорят неправду; а теперь, после его смерти, генерал Вейсбах по письму моему прислал длинную роспись всем этим освобождениям: изволите, государь, высокомилостиво рассудить, как было такому знатному и заслуженному генералу не поверить?»
Вышли из Польши саксонские войска, вывел генерал Вейсбах бывший Ренов корпус в Украйну, но с другой стороны вступил в Польшу корпус Шереметева и расположился здесь в ожидании, как пойдут дела на западе. Долгорукий был в затруднительном положении: сначала говорил полякам, что войскам нельзя идти в распутицу, должны дождаться травы; потом говорил, что шведы готовят сильную высадку; поляки не хотели ничего слушать, грубо ему выговаривали, грозили посполитым рушеньем. «Хотя они и не могут чего-нибудь сильного против наших войск учинить, однако не было бы из того повреждения вашего величества высоким интересам, — доносил посол, — противные факции по всей Польше разгласили, будто короли английский, датский и прусский заключают союз, чтоб наши войска принудить к выходу из Германии, впредь бы оных никогда не впускать и с шведами помириться без нас».
