и в России, и за границей.
Столыпин парировал беспрестанные заявления левых, то и дело напоминавших слова Сципиона: «Карфаген должен быть разрушен»16.
Речь шла уже не о свержении самодержавия, а о разрушении исторически сложившейся державы, изображаемой «тюрьмой народов»! Именно им ответил премьер: «Не запугаете!»
Ответ Дума попыталась дать в речи кадетского депутата историка Кизеветтера (профессор Московского университета, ученик Ключевского), который заявил: «Мы не скажем бюрократии „руки вверх“, мы скажем другое на точном основании Положения о Государственной Думе — „руки прочь“!»
Другой историк, В. Герье17, ученик Грановского и тоже профессор Московского университета, назвал речь своего коллеги фанфаронской, выражающей тайные вожделения кадетских вождей Второй Думы, рассчитывавших взять реванш за роспуск Первой Думы, за неудачу Выборгского манифеста. По-видимому, профессор В. Герье не совсем прав, Кизеветтер не выражал мнения даже многих кадетов, не говоря уже о правом и умеренно правом крыле, восторгу которых не было предела. В. А. Маклаков, также кадет и весьма влиятельный в своей фракции, глава думской комиссии по «Наказу», умнейший оппонент Столыпина, тем не менее признает, что «реплика премьера имела необычайный успех. Правительство в этот день на глазах у всех обрело и главу, и оратора. Это был не Горемыкин перед Первой Госдумой. Когда Столыпин вернулся на место, министры встретили его целой овацией… Многим из нас только партийная дисциплина помешала тогда аплодировать. Впечатление по всей стране было громадное… День 6 марта стал апогеем столыпинской популярности»18.
Главное в реплике было все же не обмен ударами с оппозицией, а приглашение к сотрудничеству, к отказу от конфронтации, от призывов к политическому экстремизму. Столыпин был, по мнению Маклакова, представителем и защитником не самодержавия, а конституционного порядка. Его позицию обязаны были поддержать конституционные демократы, ибо это была их официальная позиция, которую следовало противопоставить политическому терроризму радикалов с их псевдосципионовской твердостью.
Думается, что Маклаков был прав. Ведь премьер прямо говорил, что если Дума действительно желает вести народ к достоинству и просвещению и «желает разрешить земельные нужды крестьян, то сумеет провести тут свои взгляды, хотя бы они были противоположны правительству!». Яснее не скажешь. Но премьер еще и добавил: «Скажу даже более… правительство будет приветствовать всякое открытое разоблачение какого-либо неустройства, каких-либо злоупотреблений». Да, не часто премьер обращается за поддержкой к народным представителям с призывом к совместной борьбе с коррупцией, взяточничеством, злом в любых формах и на любом уровне их проявления.
Премьер призвал к совместному труду «на благо нашей родины». Но Дума, живя в чаду конфронтации, на его призыв не среагировала. Встает вопрос — а могло ли во Второй Думе возникнуть большинство голосов, готовое сотрудничать с конституционным премьером?! На правительственную декларацию Дума громадным большинством голосов приняла простую (без мотивировки) формулу перехода к следующему вопросу. Это был молчаливый (немотивированный) отказ от сотрудничества с правительством. Тем более что следующий вопрос в повестке дня был о военно-полевых судах.
Но в сообщении императору Столыпин отметил два момента: «Бурные нападки левых с призывами к открытому выступлению и стойкий отпор „правых“, и изменение общей ситуации»19. Настроение Думы сильно разнилось от прошлогоднего. Сдержанный оптимизм премьера не оправдался. Вторая Дума оказалась плохим партнером правительству, вступившему на путь реформ, постепенного строительства правового государства.
Характерно, что профессор В. Герье, автор одной из первых книг о Второй Думе, назвал обсуждение вопроса о военно-полевых судах «осадой правительства, штурмом междумских укреплений власти»20. «Мы имеем дело, — пишет маститый автор, — с систематическим планом посредством отмены всех проявлений правительственной власти в междумский период поднять в стране авторитет Государственной Думы насчет правительства и отомстить ему за семимесячное управление в отсутствие Думы».
Эта тактика ясно обозначилась в первой же речи кадетского депутата И. В. Гессена (редактор-издатель журнала «Право»), который заявил: военно-полевая юстиция — это «символ семимесячного междумия. Начнем с отмены военно-полевых судов». В этой речи смысл и цель внесенного кадетами проекта об отмене военнополевых судов, как справедливо замечает В. Герье21. Практическая необходимость в отмене этого закона, введенного в думское межсезонье как меры временной, была нулевая. Военно-полевые законы, временно введенные в 1906 г., утрачивали силу 20 апреля, ибо правительство не вносило в Думу предложения об утверждении этих законов и они автоматически, по истечении двух месяцев со дня начала думской сессии, утрачивали свою силу.
Но Дума, точнее, ее левое и прокадетское большинство хотело публично осудить правительство, используя высокую думскую трибуну, привлечь правительство к ответственности; заставить не мытьем, так катаньем показать, что Дума, а не правительство является если не хозяином в стране, то выразителем народной воли, разумеется, «всенародной» воли, она же «всенародно избранная» властная структура.
Итог обсуждению проблемы военно-полевых судов подвел В. А. Маклаков: без его выступления речи о военной юстиции остались бы жалкими словами, говорильней, которой уже болела Дума. Помимо Маклакова говорили от имени кадетов еще семь депутатов, говорили трудовики, социал-демократы, левые и правые, в защиту правительства и против. Всего выслушали сорок семь ораторов. Журналисты и публика были в восторге, еще бы — щедро ценилось красноречие, взрывами негодования и бурею оваций сотрясался зал, в постоянной работе был помощник председателя — словом, в наличии был весь сценический арсенал больших и важных парламентских прений. Пресса заявила, что два заседания, посвященные военной юстиции, были настоящим «открытием Думы»22.
Присоединяюсь к этому заключению, да, это — открытие, но другого рода, ибо прения эти вскрыли всю нелепость, бессмысленность, тупиковость и полнейшую бесплодность, пагубность курса политической конфронтации с правительством, проводимую левоцентристским большинством Думы, душой и мозгом которого была фракция «народной свободы» (кадетов). Как отмечалось выше, правительство продления уже истекавшего срока действия военно-полевых судов не требовало. Оно их не защищало. Не отстаивали их и правые депутаты. Более того, они указывали: военно-полевые суды не лучше, а скорее хуже революционного террора. Как заявил мужественный и твердый В. Шульгин, за военно-полевые суды ответственно общество, морально оправдывающее террор. Но одновременно подчеркивали — и сильнее других ораторов это сделал Пуришкевич, что, пока продолжается террор, будут действовать и военно-полевые суды, что эти две нелепицы взаимосвязаны и один ужас порождает другой, одно преступление является родной матерью другого. Но, осуждая военно-полевые суды, Пуришкевич, Шульгин и их сторонники требовали, чтобы Дума одновременно осудила политический террор. Этого ждало от Думы и правительство.
Однако на публичное, всею страною услышанное осуждение экстремизма кадеты (левоцентристское большинство) пойти не хотели. Выход был, казалось, найден
