депутата Думы, избранные открыто. Каждый депутат получал шар от лиц, стоящих у ящика, и «опускал шар в ту или иную сторону» (за или против). В алфавитном порядке депутаты подходили к столу президиума и выражали свою волю. По окончании голосования лица, стоящие у избирательной чаши, по поручению Думы производили подсчет голосов. Результаты отражались Государственным секретарем. Головин получил 356 голосов (против 102).
Итак, на пост председателя «оппозиционное большинство» избрало Ф. А. Головина. Он имел хорошие титулы: был председателем Московской губернской управы, председателем бюро Земских съездов, но в сопоставлении с Муромцевым был бесцветен. В прошлом в Московском земстве он был как бы тенью, дублером популярного, талантливого Шипова, яркого защитника скорейшего созыва Земского собора, и, когда царь демонстративно не утвердил избрание Шипова главою Московского губернского земства, выскочила «серая лошадь» — Головин. В Думе он прошел по тому же сценарию.
Головин высказывает благодарность Думе за доверие, ему оказанное, заявляет, что задача Думы и надежды, на оную страной возлагаемые, были намечены еще Первой Думой, а именно: «Проведение в жизнь конституционных начал, возвещенных Манифестом 17 октября, и осуществление социального законодательства — таковы две великие задачи, поставленные в очередь Первой Думою, следует сделать все, чтоб они были осуществлены Второй Думой. Могуче народное представительство! Раз вызванное к жизни, оно не умрет! В единении с монархом оно неудержимо проявит и проведет в жизнь волю и мысль народа!» Слова председателя в общем напомнили заветы Первой Думы, так блестяще сформулированные во вступительной речи Муромцева, но былого блеска уже не ощущалось.
Головин напомнил, что, согласно закону, обязан «представить государю императору о состоявшемся избрании», и объявил заседание закрытым.
На этом представлении следует остановиться особо. Мы помним, как непросто складывались отношения у Муромцева, исходившего из принципа: «воля Думы» превыше Основных законов (конституции), и с государем, и с премьером. Головин пошел той же стезей. Он уклонился от разговора со Столыпиным в кулуарах Думы исходя из кадетского принципа «не замарать белых риз» общением с врагом, которого вот-вот прогонит или Дума, или народ. Из этого же принципа Головин исходил и при встрече с императором.
Прием был на второй день после открытия Думы, после «скандала в Думе» — именно так оценил император демонстративное непочтение к нему, проявленное левыми депутатами4.
Император Николай II постарался не вспоминать «отчаянную глупость» депутатов, свершенную при прямом участии председателя. Государь еще раз оправдал мнение о нем как о блестяще воспитанном гвардейском полковнике из хорошего аристократического рода. Он встретил Головина приветливой улыбкой, протянул ему руку, поздравил с избранием, немедленно завел разговор «о распределении членов Думы по фракциям», о перспективе и «возможности образования работоспособного центра», напоминал о «целом ворохе законов», которые внесло в Думу его правительство и над которыми ей «придется много работать», особо, даже с упрямством, заговорил о необходимости Думе дружно работать с правительством, что того требуют интересы государства, и многозначно заключил: «Все в Манифесте (17 октября. — А. С.) дарованное народу не подлежит отмене, все обещанное должно быть осуществлено»5.
Личность императора вызывает ныне яростные споры. Для одних он остается «кровавым», для других мучеником и даже святым. Но нельзя не признать, что принял он председателя Думы надлежащим образом и повел беседу по-государственному, призвал «народных избранников» («лучших людей Русской земли») к дружной совместной работе с «исторической» властью. А что сделал Головин? Он отвечал, что взгляды правительства и Думы различны, что с законопроектами еще не ознакомился. И весьма нескромно и очень спорно заявил, что сам факт его избрания председателем является достаточным доказательством работоспособности Думы. Не поддержав императора, председатель заговорил о предметах, не касавшихся Думы. Но от обычных дежурных светских фраз император уставал и без участия главы народных избранников. Головин свидетельствует в своих записках, что сам он был уклончив и существенного ничего не сказал. А ведь Николай II умел, если хотел того, слушать. Это желание в данном случае он продемонстрировал, а Головин не использовал возможностей. Он произвел удручающее впечатление на императора, который поделился с матерью этим, описав «колоссальную глупость» левых в день открытия Думы, он замечает: «Головин — председатель представился мне на другой день открытия. Общее впечатление мое, что он „полнейшая посредственность“»6.
Головин вполне заслужил эту характеристику, ведь и во встрече со Столыпиным, настроенным «на серьезный деловой разговор» (20 февраля в кулуарах), и на приеме у императора он качеств государственного деятеля не показал. Оправдываясь позже в записках, Головин говорил, что его левые обвиняли в заискивании перед властью, унижавшей председателя Думы, и он не мог с этим не считаться. Но это не довод. Он не был глашатаем левых, он был председателем всей Государственной Думы. С. А. Муромцев был несравненно более высок и мудр и в подобных случаях отказывался быть рупором одной фракции, даже своей партии, заявляя: «Не могу понять, как председатель Думы может стать главою одной ее части». Но после Муромцева русская Дума достойных председателей больше не имела.
Утром 23 апреля произошло вторичное заседание Думы, всецело посвященное выбору Президиума (Совета) Думы, то есть заместителя председателя, секретаря и его замов. Секретарем Думы был избран весьма популярный в Москве городской голова столицы кадет М. В. Челноков; против этой кандидатуры другие фракции не возражали. И на должность товарища председателя кадеты хотели провести своего человека, восполнившего бы слабости Головина. Но их кандидат адвокат Н. В. Тесленко (опытный председатель съезда кадетской партии, хороший оратор) не получил поддержки — оппоненты не хотели полной гегемонии одной партии в президиуме. Двумя товарищами председателя были избраны трудовики: Березин и Познанский. Положительного вклада в работу Думы они не сделали.
Неожиданно обострился вопрос о выборах товарищей секретаря, число их подлежало определению Думы. Все фракции были заинтересованы в том, чтобы иметь своего человека в Президиуме и знать, чем он занят, что решает. Избрали, ссылаясь на прецедент Первой Думы, голосами «объединенной оппозиции» (левых) пять товарищей секретаря. Попытку кадетов и октябристов добавить шестым своего кандидата левое большинство при тайном голосовании отвергло. За представителей левых было подано 350 голосов против 100. Этот итог мы отмечаем, чтоб напомнить о силе левого крыла.
В своей работе Вторая Дума руководствовалась помимо Основных законов и Учреждения Государственной Думы и практическим опытом Первой Думы, ее прецедентами. Первая Дума не успела полностью принять Наказ (внутренний регламент работы), подготовленный С. А. Муромцевым, но принятые три первых главы Наказа и свод одобренных его правил
